Мы привыкли к слову «бегемот» как к названию известного животного, которое обычно отождествляют с гиппопотамом. Но в библейском тексте это слово означает нечто иное. В Книге Иова (40:10) перед нами не просто животное, а символ, который на протяжении веков получал противоположные истолкования. Одни видели в нем образ безграничного могущества Бога, другие – образ дьявола. Как один и тот же текст может порождать столь разные прочтения? И что происходит с этим образом, когда он выходит за пределы богословия и попадает в культуру?
Что стоит в оригинале
Обратимся к самому тексту. В Книге Иова (40:10) читаем:
«Вот бегемот, которого Я создал, как и тебя; он ест траву, как вол» (Иов. 40:10).
На первый взгляд перед нами описание могучего животного. Но стоит всмотреться в древнееврейский текст – и привычное прочтение начинает вызывать вопросы.
В оригинале на месте слова «бегемот» стоит термин בְּהֵמוֹת (бэхэмОт). Это множественное число от слова бехема – «скот», «животное». Если прочитать дословно, то получится: «Вот животные, которого Я создал…» – фраза, которая сразу обнаруживает грамматическую несообразность. Форма множественного числа здесь не согласуется с глаголами и местоимениями единственного числа, которые относятся к этому слову в контексте.
Почему же тогда употреблено множественное число? Это особый художественный прием, который в латинской грамматике называется pluralis majestatis – «множественное величия». Автор Книги Иова сознательно использует форму множественного числа для обозначения одного объекта, чтобы подчеркнуть его значимость и сделать центральной фигурой повествования.
Синодальный перевод транслитерирует это слово как имя собственное – «бегемот». Так в русском языке появляется образ конкретного зверя, которого часто отождествляют с гиппопотамом. Но оригинал оставляет простор для большего: перед нами не просто животное, а символ, требующий истолкования.
В Книге Иова бегемот описан рядом с Левиафаном (гл. 41). Эти два существа образуют пару – и в библейском тексте, и в еврейской традиции. Они представляют две грани одной реальности: силы, которые превосходят человеческое разумение, но подчинены Творцу.
Два подхода в святоотеческой традиции
Образ бегемота в Книге Иова породил в святоотеческой экзегезе два противоположных подхода.
Первый подход: символ Божественного могущества.
Многие толкователи видели в бегемоте пример безграничной творческой силы Бога. Ириней (Орда) писал, что Бог предлагает Иову «облечься во все свое величие и сравнить себя с какою-нибудь земною тварью, делом рук Божиих» [5, с. 30]. В. Н. Лосский подчеркивал роль бегемота как «верха путей Божиих»: только Бог способен укротить такие могучие создания, «безграничная мощь которых может быть укрощена лишь Тем, Кто их создал» [7, с. 495]. А. П. Лопухин видел в описании бегемота и левиафана «наглядные примеры бесконечной божественной творческой силы, соединяющейся в мироправлении с правосудием» [6, с. 188].
Второй подход: олицетворение дьявольского архетипа.
Некоторые богословы интерпретировали бегемота как символ дьявола. Святитель Григорий Двоеслов использовал метафору вола, питающегося чистой пищей, чтобы показать, как древний враг искушает тех, кто ведет чистую духовную жизнь [3]. В его толковании бегемот – это образ падшего духа, который, несмотря на свою мощь, остается подвластным Богу. Святитель Иоанн Златоуст, напротив, предостерегал от аллегорического прочтения, подчеркивая, что речь может идти о диких зверях, которые по воле Божией изменяют свою природу [4, с. 1087].
Почему возможны оба прочтения? Ответ отчасти кроется в самом слове בְּהֵמוֹת. Если разобрать его, можно увидеть: בְּ – «в», הֵמוֹ – «он/они», מוֹת – «смерть». «В нем/них смерть» [2]. Это этимологическое наблюдение (хотя и не бесспорное) показывает, почему образ мог восприниматься и как символ жизни (творение Божие), и как символ смерти (орудие врага). Но главное – сам текст Книги Иова оставляет пространство для обоих прочтений, и святоотеческая традиция сохранила эту многозначность.
Литургическое измерение: Книга Иова в богослужении
Книга Иова занимает в православном богослужении особое место. В течение Великого поста она читается в храме целиком, по частям, наряду с Книгой Бытия и Притчами Соломоновыми. Это не случайно: история страданий праведника становится для верующих школой покаяния и терпения.
Но кульминация этих чтений приходится на Страстную седмицу. С Великого Понедельника по Великую Пятницу на вечернях читаются пять ключевых фрагментов Книги Иова, которые охватывают начало его страданий, его диалоги с друзьями и ответ Бога из бури. В эти дни Церковь вспоминает страдания, смерть и погребение Христа, и образ Иова становится особенно близким: его страдания – прообраз страданий Спасителя.
В контексте разговора о бегемоте это литургическое измерение важно вот почему. В те самые дни, когда Церковь читает Книгу Иова, образ бегемота перестает быть просто экзотическим животным. Он становится частью спасительного замысла Божия – той силы, которая будет сокрушена Крестом. Так литургическая традиция закрепляет второй подход к интерпретации бегемота, о котором говорилось ранее: понимание бегемота как образа враждебной силы, но силы, подчиненной Богу и побеждаемой Им.
И это литургическое прочтение важно для понимания всей Книги Иова. История страданий праведника, его вопрошания к Богу и ответа Бога из бури – все это в богослужении Великого поста и Страстной седмицы становится пророчеством о Христе. Бегемот в этом контексте – не просто чудовище, а символ тех сил, которые Христос побеждает Своим Воскресением.
Культурная трансформация: от символа к персонажу
В массовом сознании «бегемот» чаще всего ассоциируется с гиппопотамом. Это – результат перевода, который транслитерировал древнееврейское слово и создал образ конкретного животного. Богословская глубина при этом утрачивается: текст, говорящий о границах человеческого познания и могущества, воспринимается как описание экзотического зверя.
Однако есть и другой пример культурной рецепции – роман М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита». Здесь Бегемот – это не гиппопотам, а демоническое существо, член свиты Воланда. Булгаков сознательно возвращается к тому прочтению, которое закрепила святоотеческая традиция: бегемот как образ дьявола. Писатель не «приручает» чудовище, а наоборот – подчеркивает его демоническую природу. В этом смысле культурная трансформация не обязательно означает утрату богословской глубины. Иногда она, напротив, возвращает к истокам – пусть и в иной, литературной форме.
Любопытный штрих к этой истории добавляет раввинистическая традиция. В оригинале בְּהֵמוֹת – это «скот», «животное» в собирательном смысле. В талмудической литературе это слово нередко обозначает кошерных животных. Более того, в эсхатологических мидрашах Бегемот и Левиафан предстают как исполинские существа, чье мясо в будущем веке станет трапезой для праведников. Сам факт того, что это мясо предназначается для еды, подразумевает его ритуальную чистоту.
Однако, когда переводчики и экзегеты отождествляют библейского Бегемота с гиппопотамом, ситуация меняется. По иудейским религиозным законам гиппопотам – несмотря на раздвоенные копыта – не является кошерным животным, поскольку не жует жвачку. Происходит своего рода смысловой сдвиг: в оригинале Бегемот – «скот», который мыслится как чистый; в переводе он становится «гиппопотамом» – животным нечистым. Одно и то же существо, пройдя через фильтр перевода и культурной идентификации, меняет свой ритуальный статус: из «чистого» превращается в «нечистое».
Этот пример показывает, насколько глубоко перевод может воздействовать на восприятие библейского образа. Речь идет не только о филологической точности, но и о богословских и практических следствиях: от того, как переведено слово, зависит, останется ли образ «чистым» или станет «нечистым», сохранит ли он связь с эсхатологической надеждой или утратит ее.
Образ бегемота в изобразительном искусстве
Двойственность образа бегемота – от символа Божественного могущества до орудия хаоса – отразилась не только в богословии и литературе, но и в изобразительном искусстве. Здесь библейский текст встретился с художественным воображением, и родились образы, которые до сих пор влияют на наше восприятие.
Самый известный пример – гравюра Уильяма Блейка (1757–1827) «Бегемот и Левиафан» из серии иллюстраций к Книге Иова (1825). Блейк, английский поэт и художник-мистик, видел в этих существах не просто животных, а воплощения первобытного хаоса. На его гравюре Бегемот и Левиафан помещены в круг – символ космического масштаба этих сил. Любопытно, что в облике Бегемота у Блейка угадываются черты, восходящие к знаменитой гравюре Альбрехта Дюрера «Носорог» (1515). Дюрер никогда не видел живого носорога – он создал образ на основе описаний и рассказов путешественников. Этот образ стал настолько убедительным, что на столетия определил, как европейцы представляли себе экзотических животных.
Так библейский образ, пройдя через перевод и толкование, обрел новую жизнь в визуальной культуре. Он стал символом сил, которые не поддаются однозначному определению, – и в этом смысле гравюры Блейка и Дюрера продолжают ту же традицию многозначности, которую мы видели в святоотеческой экзегезе.
На гравюре Блейка Бегемот и Левиафан предстают как космические чудовища, воплощающие первобытный хаос. Художник помещает их в круг, подчеркивая масштаб и вневременной характер этих образов.
Дюрер создал этот образ, не видев живого животного, – на основе описаний и рассказов. Гравюра стала каноническим изображением экзотического зверя и повлияла на то, как европейские художники представляли себе библейских чудовищ, включая Бегемота.
Заключение
Образ бегемота в Книге Иова – это не случайная деталь и не экзотическое животное. Это богословский символ, который на протяжении веков получал противоположные истолкования: от образа Божественного могущества до олицетворения дьявола. Литургическая традиция закрепила второе прочтение, а культура – в лице Булгакова – вернулась к нему, пусть и в литературной форме.
История бегемота показывает: один и тот же текст может порождать разные интерпретации, и каждая из них отражает определенный богословский и культурный контекст. Задача читателя – не остановиться на буквальном прочтении, а увидеть за образом ту глубину, которую раскрывает традиция Церкви.
И если мы научимся видеть за привычным «бегемотом» не просто гиппопотама, а символ, проходящий через всю Библию – от Книги Иова до литургии Страстной седмицы, – мы сможем увидеть ту глубину, которую хранит церковная традиция.
Библиография
- Библия: Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета: канонические: синодальный перевод. – М.: Издательский Совет РПЦ, 2006. – 728 с.
- BIBLIA HEBRAICA STUTTGARTENSIA. – Stuttgart: Deutsche Bibelgesellschaft, 1997. – 1574 p.
- Графов, А. Э. Словарь библейского иврита / А. Э. Графов. – Москва: Текст, 2019. – 702 с.
- Григорий Двоеслов, святитель. Толкование на Книгу Иова / святитель Григорий Двоеслов // LiveJournal Media [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Dvoeslov/moralii-na-knigu-iova/32. – Дата доступа: 15.10.2026.
- Иоанн Златоуст, святитель. Творения / святитель Иоанн Златоуст. – Санкт-Петербург: Изд. Санкт-Петербургской духовной академии, 1906. – Т. 12. – Кн. 3. Отрывки на (книгу) блаженного Иова. – 1005-1087 с.
- Ириней (Орда), епископ. Руководство к последовательному чтению учительных книг Ветхого Завета / епископ Ириней (Орда). – Киев: Тип. И. и А. Давиденко, 1871. – 244 с.
- Лопухин, А. П. Толковая Библия, или Комментарии на все книги Св. Писания Ветхого и Нового Завета: в 7 т. / под ред. проф. А. П. Лопухина. – Москва: Дар, 2009. – 960 с.
- Лосский, В. Н. Боговидение / В. Н. Лосский. – Минск: Белорусский Экзархат, 2004. – 495 с.
