Семьдесят лет назад скончался святитель Николай (Велимирович).
Книги владыки Николая появились у нас примерно 30 лет назад и сразу же стали своего рода сенсацией. Слог его поздних книг, гармонично сочетающий в себе глубину философскую, яркость поэтическую, точность аскетическую и, в то же самое время, доступность… Это именно то, чего не хватало нам, молодым неофитам, несмотря на то, что к указанному времени уже стали доступны как переиздания дореволюционных авторов, так и наследие нашей православной эмиграции.
Немало наших соотечественников потрудились, переводя и продвигая тексты творений святителя Николая. Был среди них, как мы помним, и выдающийся белорусский учёный Иван Чарота.
Сегодня хотелось бы познакомить наших читателей с воспоминаниями о владыке, написанными Миланом Йовановичем Стоимировичем. На русском языке – насколько нам известно – текст ещё не публиковался.
Милан Йованович Стоимирович(1898-1966) был сербским дипломатом, публицистом, директором Архива Сербии. Летописцем старого Белграда, оставившим очерки о наиболее знаковых жителях Сербии той поры. В 1932 году основал газету Vardar (Скопье) и был её главным редактором до середины декабря 1935 года, когда Милан Стоядинович назначил его главным редактором обновленного партийного органа Samouprava. Некоторое время писал для газеты «Политика». С 1941 по 1944 год был директором Архива Сербии. После прихода к власти Иосипа Броза Милана объявили врагом народа, конфисковали почти всё имущество в Белграде и Смедерево и приговорили к пятнадцати годам тюремного заключения. Через семь с половиной лет он был освобожден из тюрьмы. После освобождения занимался публицистикой. В период с 1957 по 1965 год публиковал в журналах статьи под общим названием «Силуэты старого Белграда», в которых в основном рассказывал о людях и событиях XIX века и первых десятилетий XX века.
Фрагменты очерка о святителе Николае вошли в известные альманахи, посвящённые владыке, а потому, убеждены, было бы полезно познакомить и наших читателей с этим текстом. [1], [2]. Очерк вошёл в книгу«Портреты по живым моделям», которую составили уже после кончины автора. [3]
Ниже будут представлены как прямые цитаты, так и краткий пересказ некоторых фрагментов. В очерке автор называет святителя либо «Доктор Николай», либо просто по имени. В цитатах мы сохранили авторскую орфографию.
Состояние сербского общества накануне 1912 года
«…Было это где-то перед 1912. Его имя встречалось в газетах, и о нём уже тогда начали говорить как с известной долей удивления и почитания, так и с большими надеждами. Поскольку он был монахом, а монахов в то время не особенно ценили, о нём говорили только с уважением.
В Сербии перед 1912 вообще было не так уж много монахов, как и тех, кто относился к монахам всерьёз. В монахи не уходили люди из общества, – во всяком случае, так было принято, – а ещё реже шли в монахи люди образованные, представители интеллигенции, видевшие себя на иных поприщах.
В Сербии в то время не особенно ценили и священников как сословие, поскольку было очень мало священников, которые что-то значили в интеллектуальном смысле. Не хочу тем самым сказать, будто не было добрых и ревностных пастырей, но полагаю, и никто меня не переубедит, что само по себе священное облачение никому ещё не обеспечивало авторитета, если священник ничего собою не представлял как личность, ибо облачение само по себе не значило практически ничего.
Где-то над священниками посмеивались, где-то их почитали, но даже на селе до 1912 года священник не представлял собою какую-то особую персону, как, например, во Франции, где Мonsieur le curé (мсье кюре) – это большой и признанный авторитет. Многие наши священники, уезжая в село и сами «окрестьянивались», отрываясь от утончённости светской, но многие из них занимались политикой, и таким образом становились известны далеко за пределами своего прихода. Но известны они становились именно как политические деятели, а не как деятели религиозные.
Среди священства и монашества Сербии до 1912 года вообще не было крупных духовных фигур. Даже и владыки не были чем-то особенным, чтобы заметно было их существование. Церковь была сонной.
Православие было государственной религией, в руках священников было заключение брака, а Закон Божий преподавался как в начальной школе, так и в гимназии. Сербская церковь имела религиозную монополию. Была национальной и народной церковью, которую опекала держава всем своим авторитетом. Но эта церковь не использовала эти счастливые возможности, она более-менее была государственным органом, бюрократизированным и онемевшим, и потому люди из общества, особенно, интеллигенция, отошли от неё. Были и такие священники, которые были даже менее клерикальны, нежели иные лаики, так же, как были и такие, которые открыто демонстрировали свой «рационализм». Молодёжь была практически антиклерикальна. Вера угасала даже и на селе. Церковь защищала свои интересы административными мерами, посредством инструментов госаппарата. Солдаты и гимназисты были обязаны причащаться Св. Таин.
Весьма редкими были священники, которые были проповедниками!
Насмешливые словечки, образованные от слова «поп», часто применялись и по отношению к добрым священникам. Священники были рекрутированы из очень бедных семей или практически исключительно из деревенского духовенства. Понятно, что ни о каких манерах речи не шло. Нередким было торгашество при проведении обрядов, даже и при отпевании, что, конечно, авторитета не добавляло.
Это привело к тому, что Сербская церковь становилась просто предприятием по оказанию обрядовых услуг. Нередко прямо проговаривалось, что церковь для них просто лавочка.
Как всё это объяснить?
Причины разные. Но главная причина это то, что Сербская церковь не имела конкурентов. Её положение было прочным и незыблемым. К несчастью, она была убеждена в том, что так будет всегда, и ничего не предпринимала ради укрепления своего внутреннего положения. Священство было недисциплинированно, не стремилось к углублению связи между собой и народом. Считали, что народ принадлежит к церкви, как и она – ему. Народ обычаями был привязан к вере и церкви, хотя и там и тут вылезали суеверия. Законы защищали церковь от святотатства, а священников от грубых оскорблений. Богохульство наказывалось уголовно. Атеистическая пропаганда была недозволена, да её-то и не было, ибо даже перевод «Иисуса» Ренана был в Сербии запрещён. Интеллектуальный слой общества был равнодушен и по отношению к церкви, и по отношению к вере.
Таково было состояние христианства в Сербии перед 1912 годом.
Однако в то же самое время евангелисты-назаряне и адвентисты начали пускать свои щупальца сквозь стадо Сербской церкви, не ошибусь, если скажу, что это началось уже с 1900 года. И если бы не их отказ от воинской службы, за что они терпели притеснения, то они бы делали перед сербскими священниками всё, что заблагорассудится.
Описывая эти вещи, не хотелось бы выглядеть тем, кто делает какие-то тенденциозные обобщения, допускаю, что были светлые исключения и отступления от общей картины, заранее прошу прощения, если кого-то эти строки обидели, ибо намерений таких не было – кого-то задевать. Хотелось лишь обрисовать перед взором читателя панораму состояния Сербской церкви накануне появления Николая (Велимировича). Хотелось высказаться ясно и ничего не оставить недосказанным».
«Новая история Сербской церкви в Сербии кратка.
Она вышла из своей героической эпохи с того момента, как Милош Обренович создал государственную администрацию и помог церкви свободно – в духе своих канонов – организоваться. Митрополит Петар (Йованович) совершил эту организационную работу к 1858; после него предстоятелем стал митрополит Михайло, добрый архиерей и человек, который не сводил своё служение к чинопоследованиям, но действовал и живым, и печатным словом. Его наследники, Феодосий (Мраович) и Иннокентий (Павлович) ничего особого собою не представляли, а после них возглавил Сербскую автокефальную церковь Димитрий (Павлович), позже ставший патриархом, который был дальновиднее и решительнее обоих своих предшественников.
Скромен, реалистичен, полон жизненного опыта, сумел построить отношения между церковью и державой как никто другой…
Пробуждение от летаргии
«Он был сын села, деревенское дитя из Лелича, окрестности Валева. Окончил белградскую семинарию, затем – теологию в Берне. Отличный студент, ещё в семинарии хорошо выучил церковно-славянский, русский и немецкий, заложил основы знания греческого и латыни. Первоклассный интеллект, тяга к знаниям, феноменальная память и сильная вера – это было дано ему от Бога, а всё остальное пришло к нему в процессе серьёзной учёбы и личным трудом. Но должен подчеркнуть, что никогда – после святого Саввы – в сербском народе не появлялся человек большей веры…. Он веровал в Христа так, как в Него веровал апостол Павел. Для доктора Николая всё, связанное с Богом, Христом, Церковь, – да и с сербской церковью – никогда ни в чём не было сомнений. Потому он оставлял впечатление человека, принадлежащего не нашему времени, но веку апостольскому… Смугл, с горящими глазами, которые можно встретить только у арабов, мужественен, без позёрства, тих, собран, он всегда и внешне был необычен. А стоило ему заговорить своим глубоким баритоном, то ощущалось, что этот человек – орудие некой Высшей Силы, Которой он весь подчинён, Которая управляет его мощной мыслью, его речью и в целом личностью.
Др. Николай был всегда немного опечален и задумчив, но никогда ни перед кем не ощущал страха, как собеседник не был артистом, говорил спонтанно, но авторитетно.
…Он был мыслителем уровня Августина, Златоуста или Аквината, но мы, сербы, этого не разглядели. Был бы он румыном или русским, англичанином или французом, его соплеменники создали бы из него мировую славу, а мы, сербы, этого не сделали. Сербское общество не могло вместить его, осознать его мировую величину. Даже и сербские священники и богословы не доросли интеллектуально до того, чтобы понять это. Но это, несомненно, должно понять потомство…
…Он обновил христианскую жизнь сербской интеллигенции, дал ей православное направление. Многие сербские интеллигенты, которые доселе не смели вслух сказать о своей вере, ощутили в нём великую умственную и моральную поддержку, позволявшую смело сказать: «Я – христианин и не стыжусь сказать, что верую!» До Николая мало кто смел говорить такое вслух, чтобы не оказаться зачисленным в «блаженненькие» (занесењаке), после Николая это можно было говорить смело, сохраняя авторитет серьёзного человека».
Быт епископа Охридского
«Я жил пять лет в Македонии в то же самое время, как и Николай, и как журналист имел возможность разговаривать с разными иностранцами, которые тогда (1930-1934) встречались с др.Николаем. Многим из них он высказывал и нечто, противное их убеждениям, но все они от соприкосновения с ним вынесли глубокое впечатление. А он превосходно говорил по-английски, по-немецки и по-французски и не избегал никаких тем, даже и актуальных. Иностранцы, которых он принимал, не всегда были обычными туристами, среди них бывали и журналисты, и писатели, люди искусства и известные представители других профессий. Все эти люди не могли надивиться универсальной осведомлённости Николая, хотя он и говорил, что вообще не читает газет, как и его универсальной мудрости. Но вместе с тем, все удивлялись его образу жизни, поскольку жил он просто и даже бедно.
Он занимал большой двухэтажный дом, обставленный невероятно скромно. В светлых и очень просторных комнатах первого этажа была старинная «оджаклия», т.е. гостиная комната с очагом, и рабочий кабинет. Один из углов этого кабинета был полон посохов, Николай, выходя на прогулки, брал в руки какой-либо из этих незамысловатых посохов, и ходил с ним по Охриду. Обут обычно был в американские военные ботинки, и редко когда предпочитал им удобную обувь, объясняя это тем, что ему приходится много ходить по бездорожью своей епархии…
Под руками у него всегда было много книг, сложенных стопками в беспорядке, и не знаю: как он находил в этих кучах то, что ему нужно. Ежедневно из Америки, Англии и со всего света приходила ему почта, и чтобы почтальон не надрывался, таская не только письма, но журналы и книги, то Николай отсылал своего монаха с осликом и тележкой.
Один священник, исполнявший некоторое время послушание «двороуправителя», рассказывал, что Николай необычайно строго держал все посты и все постные дни, и что еда в его кухне была проста и обильна, но бедна калориями, так что Николай всегда был скорее голоден, нежели сыт. Однако он никогда не выглядел ослабевшим, не был полным, но выглядел крупным человеком, что давало ему физический престиж и некое особое достоинство».
Так и не стал патриархом
«Однажды в Охриде на Пасху его посетил король Александр с королевой Марией. Это было до 1929. Несколько дней они были его гостями. Поскольку их путешествие носило характер предпасхального благочестия, они были на всех службах и обошли окрестные охридские церкви и монастыри, а на Пасху причастились. Король – в алтаре, как и священники, а королеву причастил Николай. По завершению службы они вернулись в дом владыки, где всех ожидал богато сервированный стол, и король изрёк:
– Вот, владыко, до сих пор мы были Вашими гостями, а теперь – Вы наш гость!
После чего все угостились королевской кухней, столь приятной после воздержания предыдущих дней.
В связи с этим посещением рассказывают разные анекдоты, связанные с тем, что Николай – по своей природной открытости – выдал королю некоторые свои мнения, которые тому, возможно, пришлись не по нраву. И поскольку он был нелицеприятен, вполне возможно, что высказал повелителю некие неприятные вещи. Полагают, что следствием размолвки стало то, что в 1930 (после кончины патриарха Димитрия) король склонился к кандидатуре Варнавы, а не Николая».
Согласно новой Конституции 1929 года Сербская православная церковь была формально отделена от государства, но при этом осталась под контролем монарха. Король сохранил право утверждать епархиальных архиереев, а в выборах патриарха участвовали не только архиереи, но и государственные чиновники.
Святитель Николай во время кончины патриарха Димитрия был в паломничества в Иерусалим. Многие верили в то, что он – наилучшая кандидатура. Ко всеобщему удивлению патриархом стал Варнава (Росич), поскольку говорили, будто выбор короля остановился на нём.
Спустя два-три года король, по-видимому, разочаровался в Варнаве. Во всяком случае пресса обратила внимание на то, что король несколько раз избегал личных встреч. Быть может король раскаивался в своём решении.
Однако же были и причины, согласно которым кандидатура владыки Николая (Велимировича) не вполне подходила для несения бремени предстоятеля, которые Милан Йованович Стоимирович считал объективными.
Никакой враждебности по отношению к владыке Николаю король Александр не испытывал. Но державные интересы требовали, чтобы на патриарший престол был возведён человек с меньшей индивидуальностью и характером в большей степени склонном к покладистости.
Стоимирович обращает внимание ещё вот на что: «Когда об этом пребывании Николая в тени спросил митрополита Скопье Иосифа (который был его другом и однокашником по семинарии), Иосиф ответил:
– Николай, вне всякого сомнения, умнейший из архиереев, и человек без какого бы то ни было изъяна. Но он – фантазёр. Не от мiра сего. Как администратор он ниже всякой критики. Он легковерен, ибо верит, что другие столь же набожны, как и он. И его сможет обмануть самый обычный лицемер, поскольку он не психолог. Его вообще стоило бы убрать из епархии и дать только функцию проповедника, в этом он непревзойдён».
Стоимирович предполагает, что размолвка между владыкой и королём, всё-таки, имела место, предметом разногласий было отношение к «шестоянварскому режиму», т.е. «диктатуре 6 января».
Диктатура 6 января
Диктатура 6 января (Шестојануарска диктатура) – Диктатура была установлена 6 января 1929 года путём роспуска Народной Скупщины (Парламента) Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев. Были запрещены политические партии, сформированные по национальному признаку, ограничено право собраний и вероисповеданий, введена цензура. В Хорватии и Македонии на руководящие гражданские должности были назначены военные.
В королевском Манифесте говорилось следующее:
«Пришёл час, когда больше не должно быть никаких посредников между народом и королем… Парламентские институты, которыми как политическим инструментом пользовался мой блаженно почивший отец, остаются и моим идеалом… Но слепые политические страсти настолько злоупотребляли парламентской системой, что она стала препятствием всякой полезной национальной деятельности. Согласие и даже обычные отношения между партиями и отдельными людьми стали совершено невозможными. Вместо развития и воплощения идеи народного единства, парламентские вожди начали провоцировать столкновения и народную разобщённость… Мой святой долг любой ценой сохранить народное единство государства… Прибегать, как и раньше, к парламентской смене правительства или к новым выборам в законодательное собрание значило бы терять драгоценное время в тщетных попытках, отнявших у нас несколько последних лет. Мы должны искать новые методы работы и прокладывать новые пути». [4]
Нерешённые экономические и национальные проблемы привели к нестабильности государства. Используя кризисную ситуацию Крестьянско-Демократическая коалиция, которая состояла из Хорватской Крестьянской партии Степана Радича и Самостоятельная Демократическая партия Светозара Прибичевича требовали ревизию Видовданской Конституции 1921 года. Сам факт формирования коалиции хорватских партий ускорил политическое столкновение с некогда могущественной Сербской Радикальной Партией. Депутат этой партии Пуниша Рачич прямо в зале заседаний Скупщины застрелил трёх хорватских депутатов, в том числе Степана Рачича. Именно это и стало непосредственным поводом для совершения «государственного переворота», совершённого королём.
Ликвидировав инструменты парламентской демократии, король опирался на армию и на бюрократию. Государство было переименовано в Югославию, и на смену идеологии «разноимённых единоязычных народов» пришла идеология «интегрального югославянства. Согласно которой представители всех народов, составлявших государство, должны в ходе реализации культурной политики Югославии переплавиться в «югославов».
Король был убеждённым сторонником «югославянства», полагая, что фабрикация «новой общности – югославянского народа» снимет национальную напряжённость.
Альтернативой политики «интегрального югославянства» была перспектива т.н. «ампутации», т.е. разделения страны. На беду миллионам будущих жертв жестоких гражданский войн, этого не было сделано. Ибо цивилизованный раздел Югославии мог бы предотвратить очень многое. Но король был воодушевлён тем, что в Словении у него были единомышленники, и он явно недооценил разрушительный для Сербии потенциал Хорватии.
Диктатура не спасла югославянское государство, но ускорила радикализацию коммунистов и хорватов, чем не замедлили воспользоваться внешние силы, активно поддерживавшие коминтерновцев и усташей.
Позиция владыки Николая не вполне устраивает власть предержащих
Владыка Николай не поддержал диктатуру 6 января.
Продолжаем цитировать Стоимировича:
«Он даже дал интервью берлинской газете «Германия», где высказал мысль, что государства – явления временные, а церковь – отделена от этих процессов. Сербская церковь до сих пор существовала в десятке государств. В Средние века после Косова существовала во многих средневековых державах, затем – в Турецкой империи, Сербии, Черногории и Австро-Венгрии. И все эти державы она пережила, выжила и дальше существует в Югославии, которая, всё-таки, держава, то есть явление временное, в то время как Церковь – вечна!
Я не в состоянии дословно привести слова, высказанные в Николаем в 1929, но помню, что они оставили тяжёлое впечатление на властные круги, и были истолкованы как неодобрение режима личной диктатуры короля. Они были произнесены в тот момент, когда почти весь наш политический свет был, так сказать, в ногах у короля, а Николай в этот же самый момент изрёк некую наддержавную мысль, предостерегающий взгляд из области философии истории… Николай был мыслителем, а не оппортунистом…».
Спустя семь лет патриарх Варнава преставился, и вопрос выборов патриарха вновь был открыт. Далее Милан Йованович Стоимирович подробно описывает некоторые неприятные детали взаимоотношений патриарха Варнавы и епископа Николая, особое внимание уделив проповеди святителя Николая во время майских 1934 года торжеств в Скопье, посвящённых освящению храма-усыпальницы, где покоились останки героев 1-й и 2-й Балканских войн.
Ключевой мыслью, которую владыка – согласно правилам риторики – повторял неоднократно, было следующее: «три действующие силы, которые не могут существовать друг без друга: царь, патриарх и народ. Царь представляет державу, патриарх – церковь, народ – собор. Ни царь без патриарха и народа, ни собор без патриарха и царя, ни патриарх без царя и собора!
И хотя владыка не сказал ничего такого, что не укладывалось бы в логику соборно-симфонического осмысления взаимоотношений церкви, державы и народа, проповедь была воспринята по-разному. Как король, который воспринял эти слова как обличение его диктаторских замашек, так и патриарх чувствовали себя глубоко задетыми.
В завершение первой части публикации приведём характерное замечание Милана Йовановича Стоимировича: «В целом, ничего Николай не потерял от того, что не стал патриархом в 1930. А что потеряла Церковь (и что король Александр лично и держава) – это уже другой вопрос».
Литература:
[1] Свети владика Охридски и Жички Николаj. Текстови и сведочења. Симпосион. Жича-Краљево, 2003. Уредник издања: Епископ б. Захумско-Херцеговачки и Приморски и помоћник и мjестобљуститељ Жички Атанасиjе
[2] Златоусти проповедник Васкрслога Христа. Свети владика Николаj у сећањима савременика. 2003 Приредили Владимир Димитриjевић и Горан Вељковић;
[3] Милан Јовановић Стоимировић. Портрети према живим моделима, Нови Сад, 1998. Приредили В. Шовљански и С. Трећаков;
[4] Цит. по: Югославия в XX веке: очерки политической истории / К.В.Никифоров (отв. ред.), А.И.Филимонова, А.Л.Шемякин и др. – М.: Индрик, 2011. http://www.inslav.ru/resursy/elektronnaya-biblioteka/2372-2011-jugoslavija-v-xx-veke
