Екатерина II настойчиво проводила целеустремленную политику подчинения Святейшего Синода государственной власти, проводником которой были обер-прокуроры. А такие представители, как И.И. Мелессино (1763-1768) и П.П. Чебышев (1768-1774), пользовались благосклонностью и полной поддержкой императрицы.
Выработалась определенная система, обрекавшая синодальных архиереев на молчание и беспрекословное подчинение всем приказаниям и желаниям государыни. Не без основания Московский митрополит Платон Левшин с большой горечью писал о времени своего пребывания в Святейшем Синоде: «Именно им (обер-прокурорам) вверена вся власть; нас не ставят ни во что и не только хотят подчинить нас себе, но и почитают своими подчиненными…»[1].
Наиболее типично пребывание в должности обер-прокурора таких исполняющих обязанности чиновников, как Апполос Иванович Наумов (1786-1991), при котором существовавшие порядки не менялись. Как и раньше Синод исполнял приказания императрицы, передаваемые обер-прокурором, а так же его собственные предложения, касавшиеся упорядочения церковного управления[2].
Смерть Екатерины II и вступление на престол Павла I не привели к существенным изменениям в управлении православной церковью.
В этом отношении отличился император Александр I, который в первые годы своего царствования назначает обер-прокурором князя Александра Николаевича Голицына (1803-1817).
Историк русской церкви И.К. Смолич так расценивал это назначение: «Выбор Александра I был несколько странным. Голицыну, которому было всего 30 лет, представлялось поле деятельности, ему совершенно незнакомой. Поступок императора объяснялся тем, что в первые годы царствования Голицын входил в его ближайшее окружение. В то время Александр еще старался всюду назначать близких себе людей. Даже С. Рункевич, автор официозного сочинения «Русская Церковь в ХIХ веке», должен был признать, что князь Голицын был совершенно не подготовлен к своей должности.
При новом обер-прокуроре, бывшим другом царя, члены Святейшего Синода, и прежде всего митрополит Амвросий, который состоял в числе их до самой своей смерти, были вынуждены отказаться от какого-либо сопротивления[3].
Выбор Александра пал на не совсем обычного человека. Князь Александр Николаевич Голицын (1773-1844), действительный тайный советник первого класса, «канцлер Российских орденов», статс секретарь происходил по прямой линии от воспитателя Петра I боярина князя Бориса Алексеевича Голицына. Отец его умер через две недели после его рождения и воспитанием сына занимались его мать и нянька.
По описанию биографа князя В. Шереметевского, «в доме родительском, где всё было по указаниям религии», он был «содержим в великом страхе» под надзором своей взбалмошной матери и более чем ограниченной няньки немки. Первая больно секла мальчика, иногда «ни за что, ни про что», … вторая также секла «без всякого милосердия»»[4].
«Маленький небогатый князь» должен был сам пробивать себе дорогу в жизнь довольно своеобразным образом.
В 1783 г. он был определен в пажи, «где определились основные черты и свойства характера: крошечный, весёленький, миленький, остренький, одаренный чудесной мимикой и выдающейся способностью к звукоподражанию. Определился и покровитель в лице известной камер-фрау Екатерины II Перекусихиной, которая тешилась и забавлялась им. Она и познакомила его с Александром Павловичем, который сделался товарищем его игр». В 1797 г. он был пожалован в камергеры. По наблюдениям князя Чарторыжского, князь Голицын «не имел никаких других талантов кроме способности заставлять смеяться других». По откровению самого Голицына, «дерзновенные остроты его не знали никакой меры и сдержки», метили во всё, «что ни попадало ему под руку», «часто поражали и то, что должно быть неприкосновенным для всякого честного человека»[5]. Поэтому не удивительно, что его нещадно секли дома в детские годы. Было за что и про что.
Такое религиозное воспитание, сопровождающееся физическим и эмоциональным насилием, сформировало у Голицына негативное отношение не только к матери, но и к самой религии, и он становится ревностным последователем «неверственной (неверующей) школы XVIII века», что отразилось на отношения с императором, когда князь «развивал» в близком к нему Александре Павловиче «идеи неверственные и ложные», «позволял себе часто в личном присутствии великого князя и подстрекания, и ядовитые насмешки над христианским верованием»[6].
И несмотря на такие убеждения князя и его возражения, что в Синоде он может служить лишь «наперекор совести, вопреки своих умственных понятий», Александр I назначает 21 октября 1803 г. Голицына обер-прокурором Синода.
И раньше в Синоде были обер-прокуроры, вроде Мелессино, которые «насилу в Бога верили», но князь Голицын стал вторым после Чебышева обер-прокурором, который фактически не верил в Бога.
Исполнял обер-прокурорские обязанности он «с языческой добросовестностью, но не изменил при этом образа своих мыслей, ни образа своей жизни. Он раздражался богохульствами, столь дерзновенными, что даже люди считавшиеся вольнодумцами, вроде князя Тюфякина, тревожились от них и просили пощады»[7].
После этого назначения «веселенький и насмешливый» человек проявил совсем другие качества характера: жестокость, подозрительность и авторитарность по отношению к зависимым от него служителям церкви и сосредоточил в своей канцелярии практически все дела церковного управления.
С самого начала Голицын активно стал заниматься большими и малыми реформами в синодальным ведомстве и важнейшей реформой духовно-учебных заведений, которые были совершенно ему неизвестны. Вначале известному своей ученостью и деловитостью архимандриту Сергиевой пустыни Евгению Болховитинову поручил составить «план к усовершенствованию духовных училищ и содержанию духовных причтов». Проект Евгения был исправлен и редактирован другим выдающимся специалистом – Могилевским архиепископом Анастасием Братановским. Со смертью последнего дело забирает в свои руки Сперанский и создает комитет, «имевший рассмотреть план к усовершенствованию духовных училищ». Личный состав этого комитета был назначен Сперанским.
Сложное дело организации духовно-учебных академических округов и введение новых административных порядков и учебных планов в академиях, семинариях и училищах представляло в полном смысле terra incognita для князя Голицына. Он смотрел на духовно-учебные заведения, «как на загадочные создания незнакомой ему современной учености» и по-прежнему цеплялся за Сперанского[8].
Значимость князя Голицына в истории русской церкви заключалась не в этой собственно даже и не принадлежавшей ему духовно-учебной реформе, а в фактическом расширении полномочий власти обер-прокурора, а затем в юридическом закреплении этих расширенных полномочий за представителем при Синоде светской власти в лице министра духовных дел.
Александр I назначил князя Голицына в Синод именно для того, чтобы иметь там «своего человека», который мог бы «удовлетворить его требованиям и ожиданиям».
Таким образом император, «надеявшийся от добросовестности князя Голицына всего доброго», смотрел на духовное ведомство глазами своего любимца, верил тому, что говорил этот любимец.
И Голицын полностью использовал такое доверие для давления на синодальных персон. В случае каких-либо возражений князь пускал в ход не оставляющий сомнений довод «я доложу о сем государю императору» и этим заставлял умолкать любого оппонента. Личный состав Синода оказался в полной зависимости от воли князя.
В конечном итоге комиссия духовных училищ, бывшая во власти князя Голицына и отнявшая у Синода все дела духовно-просветительного характера, превратилась в орудие, «раздиравшее» Синод. Вся карьера синодальных членов и всех вообще архиереев оказывалась в фактической зависимости от обер-прокурора.
Об изоляции императора от священнослужителей отмечал архимандрит Фотий. Князя Голицына очень пугали и раздражали всякие происходившие «мимо» него контакты духовенства с царем. И только в редчайших случаях с разрешения Голицына допускался прием государем митрополита.
Назначение Голицына министром духовных дел и народного просвещения явилось наивысшим достижением его силы и славы. По справедливому утверждению современника, это министерство было «ничто иное , как один человек, для которого оно было создано»[9].
В департаменте духовных дел было организовано четыре отделения:
– по делам греко-российского исповедания;
– по делам римско-католического, греко-униатского и армянского исповедания;
– по делам всех протестантских исповеданий;
– по делам еврейской, магометанской и прочих вер нехристианских.
В этом разделении видно унижение господствующей веры, которая была подчинена одному из отделений департамента и таким образом была сравнена с другими даже нехристианскими исповеданиями. Так смотрели на это современники, признававшие в этом деле наличность «грубой ошибки, прочем умышленной».
Так смотрели на эти ошибки и позднейшие исследователи: «забыли, что в России существует господствующая церковь, около которой толпятся многоразличные исповедания».
Положение, занятое в 1817 г. министром духовных дел и народного просвещения, стало небывалым торжеством светской власти над духовною.
Вследствие этого высшее руководство церковными делами осталось за князем Голицыным. В Синоде был назначен особый обер-прокурор князь П.С. Мещерский, который являлся подчиненным князя Голицына и был посредником между Синодом и министром, покорным исполнителем поручений последнего.
Сильнее стала чувствоваться увеличивавшаяся власть князя Голицына и его «окружающих». Ревнители православия слезно жаловались на то, что министр духовных дел «иерархию церковною явно нарушал…, связав руки и ноги всем, держит, яко на цепи, премудрых и святых пастырей и учителей…, везде, кроме службы церковных, первое место занимает словом и делом»[10].
Само кресло, оставленное для князя Голицына в синодальном присутствии, было символом порабощения церкви, «вражеским седалищем в Синоде министерском». Название князя Голицына – «князь синодальный», по справедливости начали все чаще заменять другим – «князь над Синодом» или «министр над Синодом».
Как выяснилось, это была ещё не кульминация деструктивных действий в отношении русской церкви, а очередной этап, когда князь А.Н.Голицын переживает радикальную внутреннюю духовную трансформацию, приведшую его к вере с более чем неожиданными результатами.
[1] Смолич И.К.. История русской церкви. 1700-1917. Москва: Издательство Спасо-Преображенского Валаамского монастыря, 1996. Часть первая. С. 152-153.
[2] Русский биографический словарь. Нааке-Накенский – Николай Николаевич Старший. Москва: АСПЕКТ ПРЕСС, 1986. Репринтное воспроизведение издания 1914 г. С. 141-142.
[3] Смолич И.К.. История русской церкви. 1700-1917. Москва: Издательство Спасо-Преображенского Валаамского монастыря, 1996. Часть первая. С. 156.
[4] Русский биографический словарь. Гоголь – Гюне. Москва: АСПЕКТ ПРЕСС, 1997. Неопубликованные материала в 8 тт. С. 76.
[5] Русский биографический словарь. Гоголь – Гюне. Москва: АСПЕКТ ПРЕСС, 1997. Неопубликованные материала в 8 тт. С. 77.
[6] Русский биографический словарь. Гоголь – Гюне. Москва: АСПЕКТ ПРЕСС, 1997. Неопубликованные материала в 8 тт. С. 77.
[7] Русский биографический словарь. Гоголь – Гюне. Москва: АСПЕКТ ПРЕСС, 1997. Неопубликованные материала в 8 тт. С. 83.
[8] Русский биографический словарь. Гоголь – Гюне. Москва: АСПЕКТ ПРЕСС, 1997. Неопубликованные материала в 8 тт. С. 80.
[9] Русский биографический словарь. Гоголь – Гюне. Москва: АСПЕКТ ПРЕСС, 1997. Неопубликованные материала в 8 тт. С. 82.
[10] Русский биографический словарь. Гоголь – Гюне. Москва: АСПЕКТ ПРЕСС, 1997. Неопубликованные материала в 8 тт. С. 82.
