Недавно в печать была сдана новая книга известного сербского общественного деятеля, которого, пожалуй, даже можно назвать подвижником, Йована Душанича «Сербы Боснии и Герцеговины под австро-венгерским управлением. 1878-1918».
А месяц назад я окончил перевод этой книги на русский язык и, надеюсь, в обозримом будущем эта книга будет напечатана и у нас. Книга может быть интересной как для читателя, желающего ознакомиться с существом вопроса, так и для человека, неплохо знакомого с темой.
Душанич, начиная повествование, сразу же сжато определяет исторический и геополитический контекст:
«Для Габсбургов на протяжении последних ста лет существования монархии одной из наиболее важных проблем была попытка решения Сербского вопроса. Особенную остроту проблема приобрела после начала восстания в Сербии в начале XIX века. В венском Государственном совете эрцгерцог Карл в 1808 году предупредил, что создание свободной Сербии, поддержанной славянской Россией, станет ядром будущего сильного славянского государства, которое может сформироваться на руинах Турции, и что со временем оно станет привлекательным для других славянских (прежде всего южнославянских) народов в их монархии. Учитывая возможность такого рода опасности в Австрии (позже – с 1867 года – Австро-Венгрии) сформировалась чёткая политическая позиция: недопущение создания свободного и сильного славянского государства на Балканах и вытеснение российского влияния из этого пространства. Именно этой политики в решении Балканской проблемы и придерживались Габсбурги вплоть до собственного краха в 1918 году».
Проявлением этой политики стало использование Турции в качестве того инструмента, посредством которого тогда ещё пророссийски настроенные славяне будут держаться в повиновении. Т.о., Австрия была заинтересована в поддержании жизни «больного человека на Босфоре», т.е. в сохранении целостности Османской империи.
По замыслу Габсбургов политики консервации Турции следовало придерживаться до тех пор, пока сохранялся расчёт на то, что крах Османов на Балканах пойдёт на пользу России. Соответственно, от этой политики следовало отказаться тотчас, когда это позволило бы Вене расширить влияние на Балканы.
Важно при этом не забывать, что Венгрия была не в восторге от намерений Габсбургов включить в состав империи земли, населённые славянами. Венгров можно понять: ведь именно благодаря славянам немцы удержали мадьяр в составе своего государства. Речь идёт как о русской армии, так и о сербах и хорватах, воевавших против мадьяр.
В монографии подробно описывается то, как в связи с изменениями политической атмосферы в регионе менялась Сербская политика Вены.
Идея «приручения Сербии»
Поначалу Габсбурги надеялись на то, что сербов можно будет «приручить». Надежды эти основывались на том, что сербское общество испытало определённое разочарование в России, вынужденной ограничить геополитические интересы на Балканах Болгарией, тем паче, что, как мы помним, в состав «Сан-Стефанской Болгарии» входили также земли, которые Сербия считала своими. Более того, на определённом этапе существовал замысел отдать Боснию Сербии ради того, чтобы удовлетворённые эти решением сербы коренным образом изменили свои внешнеполитические симпатии. Наконец, Габсбурги поддержали Обреновичей.
Приводим пространную цитату г-на Душанича:
«Как генеральный консул в Белграде, Каллаи имел задачу убедить политическое руководство Сербии в добрых намерениях Австро-Венгерской монархии и в том, что Сербия получит больше выгод, если откажется от русского и переориентируется на австро-венгерское влияние. С этой целью он сумел убедить австро-венгерскую дипломатию предпринять несколько шагов, очень важных для Сербии. Прежде всего, это было ходатайство перед Турцией о принятии Милана Обреновича в качестве князя и признании за ним наследственного княжеского достоинства, а также о согласии с сербской конституцией 1869 года. Помимо основного интереса, эти шаги должны были, прежде всего, привести к росту австро-венгерского и уменьшению русского влияния в Сербии. Австро-Венгрия была заинтересована в том, чтобы помочь Сербии договориться с Турцией по этим вопросам, ещё и потому, что сербская конституция предусматривала, в случае если у князя Милана не будет наследника, что на сербский престол взойдут потомки дочери князя Милоша, которые тогда были подданными Австро-Венгрии.
Каллаи убеждал австро-венгерскую дипломатию и в том, что Сербия и другие южнославянские провинции в Турции по отдельности слишком слабы, чтобы представлять большую опасность для монархии, и что эта опасность возникнет только в случае их объединения, особенно если они попадут под «идеи панрусизма», и поэтому Австро-Венгрия, считал Каллаи, должна не только отказаться от «всякой оккупационной идеи», но и помогать Сербии в осуществлении национальной программы.
С этой целью он предлагал помочь Сербии присоединить Боснию и Герцеговину, тем более что сербы рассматривают боснийскую проблему «как семейное дело» и что это лишь вопрос времени, когда она будет решена. Этим ходом Австро-Венгрия одновременно достигла бы двух больших политических целей. Во-первых, это вызвало бы большую симпатию у сербского народа, навсегда связало бы Сербию с Австро-Венгрией и окончательно устранило бы русское влияние в ней. Во-вторых, это решение вызвало бы большое недовольство у хорватов, стало бы «яблоком раздора» и создало бы постоянный раскол между сербами и хорватами, что предотвратило бы объединение южнославянских народов.
Каллаи 29 сентября 1868 года писал в Вену, «что Сербия однажды сыграет главную роль в решении Восточного вопроса, что Сербия притягивает Боснию: Христиане в Боснии охотно присоединились бы к Сербии, да и сами мусульмане, но при условии, что их вера останется неприкосновенной… Эти стремления не со вчерашнего дня и не являются какой-то тайной, народная песня хранит и поддерживает эти чувства всего народа… и нам было бы намного лучше удовлетворить сербов в этом. Нашей помощью мы держали бы их под рукой… Пока Босния будет под турецкой властью, сербы будут считать боснийский вопрос семейным делом… Но если они почувствуют, что Боснию хочет аннексировать какая-то чужая сила, возникнет недоверие, а горечь укоренится в них. Лучшее средство получить Сербию – убедить её, что Двойная Монархия не намерена аннексировать Боснию».
Однако после Франко-прусской войны произошло объединение Германии, а в Версале, в начале 1871 года, была провозглашена Германская империя, возникла новая расстановка сил в Европе, и план присоединения Боснии и Герцеговины к Сербии перестал быть актуальным».
Ставка на Хорватию
Параллельно этому формировались альтернативные центры славянского романтического национализма. Романтические национализмы обычно превращаются рано или поздно в сепаратизмы, и Габсбурги прекрасно это понимали, но их – как мы бы сегодня назвали – политические инженеры – работали грамотно, и определённых успехов на этом поприще они сумели достичь.
Во-первых, меньшинства – уже тогда, полтора столетия назад – умело поддерживались ради связывания рук большинству, как это сделали нормой сегодня. «Власти планомерно поддерживали сербское меньшинство в Хорватии, равно как и хорватское меньшинство в Боснии, чтобы усилить противоречия между сербами и хорватами и гасить единодушные решения большинства».
Но главное: Габсбурги преуспели на поприще собственно социальной инженерии в вопросах формирования новых идентичностей.
Очень скоро был сделан верный – в контексте попечения об устойчивости собственного «лоскутного» государства – вывод о том, что опираться в балканских делах на сербов – дело бесперспективное. Ибо, «где бы ни проходила западная граница Сербии, – это будет западная граница влияния России». Совсем иначе обстоит дело с Хорватией. По аналогии с вышесказанным понималось, что «где бы ни проходила восточная граница Хорватии, – это будет восточная граница Латинского Мира».
Душанич приводит любопытные слова Бенджамина Каллаи из письма, которое тот в 1902 году направил лидерам далматинских и истрийских правашей.
«Сербы, как известно, тяготеют, я говорю не прямо к России, но туда, к Востоку, и поэтому видят центры осуществления политических мечтаний в будущем в Белграде и Цетинье. Хорваты, напротив, обращают взгляд на Запад, и поскольку за пределами нашей Монархии нигде на Западе они не встречают соплеменников, то могут найти своё существование только в обществе нашей Монархии. Из этого следует, что хорватские устремления, какими бы преувеличенными они нам ни казались, никогда не могут быть опасными для нашей Монархии, тогда как сербские, в конечном счёте, должны быть направлены против нас. Если мы, таким образом, ближе рассмотрим распространение мечтаний этих двух племён, то должны прийти к выводу, что объединение всех Южных Славян под сербской гегемонией нельзя представить без нарушения целостности нашей Монархии; напротив, объединение всех Южных Славян под хорватской гегемонией могло бы вообще осуществиться только на территории нашей Монархии.
Короче говоря, Великая Сербия могла бы быть установлена только за счёт нашей Монархии, а Великая Хорватия будет лишь приращением для нашей Монархии.
Я, пожалуй, лучше всех знаю, что нельзя установить ни великосербского, ни великохорватского государства. Если бы последнее пришлось каким-либо образом установить, как тогда было бы? Просто так, что Великая Хорватия, которая, разумеется, должна была бы распространиться на Боснию и Герцеговину, Сербию, Черногорию и Старую Сербию, уже сама по себе содержала бы численное преобладание православных сербов, так что хорваты, чтобы сохранить свою гегемонию, должны были бы искать опоры у великой державы, то есть у нашей Монархии, и только присоединением к ней могли бы обеспечить существование своего элемента.
Если рассматривать вопрос с этой точки зрения, то нужно прийти к убеждению, что хорватские устремления, если они будут правильно направляться, никогда не станут опасными для нашей Монархии, напротив, они будут означать для нее усиление, но с сербскими аспирациями дело обстоит как раз наоборот».
Каллаи был убеждён в том, что в интересах Австро-Венгрии поддерживать в Боснии и Герцеговине Хорватство в противовес Сербству, и что делать это следует не открыто, чтобы не «оттолкнуть сербов и, возможно, также мусульман», а действовать тонко тактически и «в каждом случае отчасти проявлять благосклонность по отношению к хорватам».
Естественно, Каллаи понимал, что целиком хорватизировать население Боснии и Герцеговины невозможно, поэтому метод заключался в том, чтобы во-первых, хорватизировать римо-католиков, во-вторых, оторвать сербов-пречанцев от сербиянцев и черногорцев путём продвижения идеи формирования нации «бошняков».
Каллаи отказывается от своих прежних взглядов (из своей книги «История сербов») о сербском характере Боснии и Герцеговины и теперь отстаивает тезис о существовании особого, боснийского народа, как носителя континуитета боснийской государственности.
Концептуализируя свою идею боснийской нации, Каллаи, как пишет Томислав Кралячич, «исходит из венгерской модели политической нации. Согласно этой концепции, боснийская нация представляет собой сообщество всех трёх конфессий, объединённых общей историей в рамках особого развития Боснии и отделения от сербов и хорватов».
«Язык», – как пишет об этом Милорад Экмечич («Долгое блуждание от пахоты до бойни»), – «назывался боснийским, вся история представлялась как история одного мифического народа, отделённого от соседних сербов и хорватов. Сербская кириллица была объявлена босанчицей, надгробные памятники из средних веков – стечки, провозглашались свидетельством существования особой боснийской церкви в средние века, на основе богомильской ереси».
И вот сегодня даже в среде людей, понимающих кое-что в «чувствительных балканских делах», уже нормой стало восприятие боснийцев – как богомилов, перешедших в ислам, что называется «всем миром».
Иезуиты вытесняют францисканцев
Конечно, если рассуждать абстрактно, то для Габсбургов «бошнячество» было бы идеальным выходом из ситуации. Всё-таки, хорваты со своим «историческим правом» доставляли немало хлопот.
Но, понимая, что ни сербы, ни хорваты не собираются превращаться в «бошняков», ставка, всё-таки, была сделана на Хорватство.
Западнобалканские славяне-римокатолики в основной своей массе не исповедовали никакого национального самосознания, ибо позиционировали себя в первую очередь «кршчанами» – христианами. Живущими в той или иной местности – шокцы, буневцы и прочие группы «иллирийцев».
Отдельная и весьма важная тема, малоизученная у нас – это противоречия внутри Католической церкви, связанные с нациестроительством. В книге Душанича приводятся интересные сведения о том, что Габсбурги проявляли некоторое недоверие по отношению к францисканцам Боснии и Герцеговины, желая видеть именно братьев Ордена Иезуитов в качестве духовных пастырей славян-римокатоликов.
Хорватский историк Векослав Клаич писал, что в то время (1878) в Боснии хорватское имя «мало слышно, ибо национальное сознание в народе замерло». В этом, по его мнению, виноваты боснийские францисканцы, обучавшиеся за границей. «Они в высших школах приобретали, правда, большое знание, так что в Боснии были единственными людьми, кое-что умевшими и понимавшими; но, вернувшись домой, большей частью отчуждались от своего народа. Пойдя затем на приходы, эти почтенные люди умели поучать свой народ, но народного сознания и гордости не могли им в грудь вдохнуть, ибо сами не знали толком, кто они и что они. Поэтому и народ потерял много в народном сознании, забыл своё славное прошлое и своё происхождение, и стал безродно называться Латинянином, ибо он латинской веры!»
Йован Душанич приводит так же слова историк Владимира Чоровича, описывавшего францисканцев как людей «из народа, в подавляющем большинстве из тех краёв, привыкшие к той среде и сроднённые с ней. Несколько сотен лет они в тяжёлых условиях оберегали свой католический народ и веру в нём, и приобрели для церкви драгоценные заслуги. Но именно потому, что столько сами перенесли, и что тесно чувствовали дух земли, они не могли быть ни нетерпимы, ни религиозно агрессивны… И Вена постоянно напоминала Риму, чтобы францисканцев по возможности как можно дальше отстранить от возможности влияния на народ».
В июле 1881 года вышла папская булла, согласно которой руководство католическим клиром Боснии и Герцеговины поручено иезуитам.
«Чтобы ограничить власть францисканцев в Боснии и Герцеговине, австро-венгерские власти принимают меры, чтобы во главе Католической церкви в Боснии и Герцеговине не были поставлены Штросмайер (титулярный боснийский епископ) и Рачки (президент Югославянской академии). Хорватский бан Пеячевич в письме (от 8 марта 1881) предлагает Славию (общему министру финансов) воспрепятствовать у папы назначению Штросмайера (которого называет «фарисеем») и Рачкого (о котором пишет, что он «очень опасный субъект»). Вскоре после папской буллы (16 августа 1881) австро-венгерский посланник в Ватикане уведомит Вену, что ему удалось у папы добиться, чтобы не назначались Штросмайер или Рачки».
В конце 1881 года во главе (Верхнебоснийской) Архиепископии в Сараево был поставлен иезуит Йосип Штадлер. Францисканцы должны были уступить Штадлеру (1883) 35 приходов. После австро-венгерской оккупации в Боснию и Герцеговину привели иезуитов, которые, как пишет Владимир Чорович, «осыпанные богатыми милостями, получают полную власть и ставятся часто выше закона. Безрассудные по религиозному прозелитизму, они настраивают против себя не только православных и мусульман, но даже единоверцев… За францисканцами был почти весь католический народ и местная интеллигенция, а иезуитов поддерживала лишь власть и весь пришлый элемент.
…Заслуженные францисканцы, которые сотнями лет стояли на страже католической церкви в стране и переносили тяжёлые турецкие гонения, были оттеснены, ибо как местные, они, всё же, считались с соплеменниками других вер. Иезуиты же были нетерпимы и даже агрессивны, а под руководством Штадлера осуществляли такие принципы:
1. Присоединение Боснии и Герцеговины к Хорватии в рамках Габсбургской Монархии и замена прежней дуалистической организации Австро-Венгрии триалистической;
2. Привлечение как можно большего числа иноверцев в лоно римской церкви;
3. Поддержка Австро-Венгрии как великой державы и её влияния на Балканах в ущерб православной России».
Логика социальных инженеров понятна: францискацы окормляли свою паству во времена османов, и там было не до романтических (и прагматических) национализмов. Францисканцы Боснии и Герцеговины пеклись о спасении душ пасомых. Теперь же необходимо было не допустить объединения славян под «сербским национальным флагом», поэтому за работу формирования политической нации взялись специалисты. А потом и хорватские францисканцы стали совсем другими…
Теперь, когда к решению «хорватского вопроса» приступили иезуиты, на смену романтическому югославянству эпохи Штросмайера приходит фабрикация собственно хорватской политической нации: «каждый римокатолик, говорящий на штокавском диалекте становится точно таким же хорватом, как и хорваты, говорящие на кайкавском и чакавском диалектах». И то, что в конце XIX века это предприятие увенчалось успехом, во многом было обусловлено языковой реформой Вука Караджича, приложившего максимум усилий для того, чтобы отдалить литературный язык сербов от языка русских и болгар, но сделать этот язык приемлемым для западнобалканских славян-римокатоликов, имевших в основной массе, сербские корни.
Корни
Пробуждение национального чувства европейских народов привело к тому, что национальное самосознание начало вытеснять религиозное самоопределение.
И процесс этот уже тогда могли осознавать, увы, лишь подлинные гиганты религиозно-философской мысли.
Ведь это вытеснение национальным религиозного – не что иное, как проявление постепенного угасания веры, т.е. присутствия Духа Святого в бытии как каждого отдельного человека, так и человеческих сообществ в целом. Что же удивляться, когда на смену романтическому национализму пришло ненациональное классовое сознание, а позднейшей реакцией на либеральный и коммунистический космополитизмы стал всплеск самых радикальных форм национализма и даже в конечном итоге – расизма…
Но сербы, как и русские, как и, впрочем, все языки европейские, шли путём «Весны народов».
А потому возникла некоторая, уж простите за резкость, шизофреничность. Когда с одной стороны повторяется то, что стержнем сербского национального и культурного (да и политического) самосознания является Святосавие, т.е. специфически сербская форма религиозно-культурного самосознания. Но с другой стороны, это фундаментальное положение фактически отрицалось во имя общности языковой.
По-человечески это можно понять – ведь не станешь же бросать в лицо соплеменнику иной веры то, что он, дескать, «не вполне свой». Попробуем такое сегодня сказать своим (имею в виду настроенных искренне патриотично) соплеменникам, далёким от православной церковности… Сидя в кабинете такой вопрос решается просто, но ведь гладко только на бумаге.
«Брат мне мил, какой бы веры ни был»… Слова хорошие и добрые, гуманные. Но результат – растворение части православных (по культуре, а не по духу) сербов в романтическом югославянстве, а вовсе не возвращение югославян-католиков в Сербство, ибо Сербство немыслимо вне того образа мысли и уклада, который заповедан был Отцом Сербства – Святителем Саввой. Но сербские родолюбы, во имя единения с братьями иных вер, как говорилось выше, стеснялись тогда это сказать вслух. Впрочем, стесняются и сегодня.
Йован Душанич: «Общество работало под девизом: «Брат мне мил, какой бы веры ни был» (Брат је мио које вере био). Власти Австро-Венгрии упорно пытались нейтрализовать это тезисом, который постоянно продвигался тонкими методам, согласно которому Сербства вне Православия не существует».
Так существует Сербство вне Православия (точнее, Святосавия) или нет?
Снова слово Душаничу: «Австрийская империя …тонко внедрила вирус Югославизма, который впоследствии окажется фатальным …для сербского народа».
Убеждён, что «Сербство вне Православия» – это и есть один из штаммов этого вируса.
Странно, что сами сербы не всегда это ясно понимают. Впрочем, кое-что, пожалуй, виднее на расстоянии.
Окончание следует
