Если белорусские и литовские общественные и культурные деятели обращали свои взоры прежде всего на средневековую Вильну (пол. Вильно), трактуя её как некий идеальный центр исконной «белорусскости» или «балто-литовскости», то польская общественно-политическая мысль не проявляла особого интереса к древней Вильне, оставаясь в целом равнодушной и к раннему этапу существования Великого княжества Литовского, Русского и Жемайтского (ВКЛ), когда оно имело по преимуществу восточнославянский и православный этноконфессиональный облик.
При этом некоторые польские интеллектуалы с нескрываемой иронией отзывались о стремлении литовских и белорусских историков «литуанизировать» или «белорусизировать» древнее Великое княжество Литовское (ВКЛ), придав ему характер современного национального белорусского или литовского государства. Так, литовцы постоянно подчёркивали изначально балтское происхождение древней Вильны, обращая внимание на то, что первые письменные упоминания о Вильне относятся к периоду правления великого князя литовского Гедимина в первой половине XIV в., хотя археологические раскопки свидетельствуют о том, что на территории современной литовской столицы уже в первые столетия до нашей эры «находилось одно из древнейших городищ восточных балтов» (Папшис 1977: 12)[1].
Появление многочисленного славянского населения в области Вильны и в южной части Литвы в целом литовские историки склонны объяснять многовековым процессом постепенной славянизации местного автохтонного балтского населения, которое в первые века нашей эры занимало обширные пространства современной северо-западной Белоруссии и восточной Польши. По ценному признанию современных литовских историков, «если бы не германские набеги и славянская экспансия, то Литовское государство и название Литва могли бы включать в себя гораздо более обширные земли…» (Эйдинтас 2013: 14)[2]. Именно на этом основании некоторые профессиональные литовские патриоты претендовали и глубоко в подсознании продолжают претендовать даже на белорусские города Гродно и Лиду, хотя никакого литовского населения в этих городах к началу ХХ в. уже не было.
Известный польский интеллектуал и уроженец Литвы Ю. Мацкевич с нескрываемым сарказмом описывал попытки «националистической литовской историографии» изобразить великого князя литовского Витовта (лит. Витаутас Великий) как глашатая исконно литовских национальных интересов. Ю. Мацкевич, в частности, указывал на то, что Витовт «особо жестоко подавил литовско-языческий сепаратизм Жмуди», то есть этнически наиболее чистую «балто-литовскую» область Великого княжества Литовского (Mackiewicz 1992: 184)[3].
Этнокультурная ситуация стала резко меняться с 1569 г., когда после заключения Люблинской унии и объединения Польши и Литвы в рамках Речи Посполитой началась успешная широкомасштабная экспансия польской культуры на восточнославянско-литовский восток, что привело к стремительной полонизации местной русско-литовской аристократии и значительной части городского населения. Важным инструментом ассимиляции коренного восточнославянского населения исторической Белой Руси стала Брестская церковная уния 1596 г.
Если в белорусской и в ещё большей степени в литовской общественно-политической мысли Люблинская уния 1569 г. и её социокультурные последствия в виде широкомасштабной полонизации ВКЛ, в ходе которой Вильна быстро превратилась в польский город, трактовались весьма критически, то польские общественные и культурные деятели оценивали это событие однозначно позитивно. В то время как для белорусов и литовцев стремительная полонизация Вильны была безусловной национальной трагедией, польское общественное мнение воспринимало это в высшей степени положительно, трактуя Люблинскую унию как исключительно добровольное объединение Польши и Литвы, что было очень далеко от исторических реалий, а последствия Люблинской унии – как впечатляющий успех польской цивилизационной миссии и польской культуры на «диком» востоке.
Известный польский писатель и интеллектуал Ч. Милош, уроженец и тонкий знаток Литвы, писал по этому поводу: «Я отдаю себе отчёт в том, что польскому читателю очень трудно влезть в шкуру литовцев и понять, о чём они говорят, когда проклинают Люблинскую унию, представляемую в польских учебниках истории как благодеяние… Утрата высших классов в пользу польской культуры и полонизация столицы Великого княжества Литовского кажутся полякам не стоящими шума…» (Милош 2011: 171)[4].
В течение столетия после заключения Люблинской унии полонизация зашла настолько далеко, что традиционный западнорусский язык с конца XVII в. перестал быть официальным языком и языком делопроизводства ВКЛ, полностью уступив эту роль польскому языку; при этом Вильна превратилась по преимуществу в польский город со значительной долей еврейского населения. Этноязыковая специфика Вильны с этого времени состояла в том, что этот крупный город, постепенно ставший польским в культурно-языковом отношении, находился в иноязычном окружении – к северу от Вильны начиналась литовская языковая область, к югу доминировали белорусские говоры, испытывавшие возрастающее влияние польского языка. Превращение исторического Великого княжества Литовского (ВКЛ) в заурядную польскую провинцию ярко отразилось в польской Конституции 3 мая 1791 года, которая не содержала упоминаний о каком-либо особом статусе Литвы в рамках Речи Посполитой. .
К XVIII в. Вильна окончательно превратилась в крупный центр польской науки и культуры наряду с Варшавой, Краковом и Львовом; при этом Вильна и Львов выступали в роли крупного форпоста польской культуры в иноязычном – восточнославянском и литовском – окружении. Рассуждая о сложности для литовских деятелей обосновать «литовскость» бывшей столицы ВКЛ в XVIII-XIX веках, Ч. Милош подчёркивал, что амбивалентную роль здесь играла приверженность литовцев родному языку. «Как же гордиться архитектурными памятниками Вильно, – писал Ч. Милош, – если их финансировали и строили люди, не говорившие по-литовски? Как провести преемственность от виленских масонских лож, от общества «шубравцев» (польский литературный кружок в Вильне в 1820-е годы), от филоматов (тайное патриотическое общество польских студентов Виленского университета) – до современности, если Вильна тогда не была литовской по языковому критерию?» (Милош 2011: 171)[5].
Наконец, именно польским научным и образовательным центром был созданный ещё в 1579 г. по инициативе польского короля Стефана Батория Виленский университет (1579-1832). Наиболее известным выпускником Виленского университета был великий польский поэт и один из крупнейших польских мыслителей XIX в. Адам Мицкевич, уроженец исторической Литвы, пламенный польский патриот и один из идеологов польского мессианизма.
Творческое наследие А. Мицкевича в огромной степени способствовало окончательному закреплению Литвы и её исторической столицы в польском самосознании в качестве неразрывной составной части польского культурного и цивилизационного пространства. «Литва – отчизна моя! Ты как здоровье…» (Mickiewicz 2005: 5)[6] – эти начальные строки А. Мицкевича из его знаменитой поэмы «Пан Тадеуш» стали популярной формулой восприятия Литвы как неразрывной составной части Польши широкими кругами польского общества. Вильна с её богатой польской культурной и насыщенной научной жизнью, Виленский университет, а также личность и творческая деятельность выпускника Виленского университета А. Мицкевича сливались в польском восприятии воедино, формируя яркий образ «польского Вильно» как цивилизационного бастиона «польскости» на Востоке.
Впрочем, со стороны некоторых литовских и белорусских культурных деятелей и интеллектуалов делались и продолжают делаться не очень убедительные попытки окрасить А. Мицкевича в литовские либо белорусские национальные цвета, приписывая ему некую латентную «литовскость» (на основании того, что сам Мицкевич именовал себя «литвином»), либо «белорусскость» (на основании того, что местом рождения Мицкевича был ныне белорусский Новогрудок, а сам поэт, судя по всему, происходил из полонизированной белорусской шляхты). Польские интеллектуалы не без оснований относятся к подобным попыткам с иронией и снисходительностью, поскольку А. Мицкевич имел ярко выраженное польское самосознание, был пламенным польским патриотом, о чём убедительно свидетельствует всё его литературное наследие, а применяемый им в качестве самоопределения термин «литвин» понимался им как не более чем региональное обозначение поляка. Что же касается белорусов и литовцев, то А. Мицкевич совершенно искренне выступал за их скорейшую полонизацию, воспринимая это как неизбежное и безусловно прогрессивное приобщение к более высокой культуре и подлинной цивилизации. Впрочем, взгляд на белорусов и литовцев как на потенциальных поляков был широко распространен среди польской шляхты белорусско-литовских земель.
Метко и афористично об особенностях этнокультурного облика белорусско-литовских земель в XIX в. высказался один из руководителей польского восстания 1863-1864 гг. на территории Литвы и Белоруссии З. Сераковский, обративший внимание на то, что все, кто умеет читать и писать в данном регионе, делают это исключительно на польском языке. «Что такое Западный край? – писал З. Сераковский. – Высший и средний класс в нём представляют поляки или, говоря точнее, литовцы и русины, принявшие добровольно польский язык, польские стремления, одним словом, польскую цивилизацию. Всё, что думает об общественных делах, всё, что читает и пишет в Западном крае, – всё это совершенно польское» (Айрапетов 2026: 104)[7].
Восприятие Литвы и её исторической столицы Вильны как неразрывной составной части исторической Речи Посполитой оказало огромное влияние и на польскую политическую мысль начала ХХ века. В конце Первой мировой войны, когда вопрос о восточных границах будущего польского государства встал в практическую плоскость, ряд польских политиков и интеллектуалов призывали не ограничиваться исключительно этнографическим критерием, а иметь в виду и те обширные этнически непольские земли бывшей Речи Посполитой, которые подверглись многовековому «польскому цивилизационному воздействию» (Dmowski 1931: 158)[8].
Известный польский политик и мыслитель, многолетний лидер партии национальных демократов Р. Дмовский, рассуждая об исторической судьбе этнически непольских восточных областей бывшей Речи Посполитой, прежде всего белорусско-литовских земель, сравнивал отношение этих земель к Польше с отношением Эльзаса к Франции. По словам Р. Дмовского, Эльзас «не является этнической французской землей, однако в цивилизационном отношении он, безусловно, полностью принадлежит Франции. К сожалению, наш собственный Эльзас больше этнической Польши в территориальном отношении, и он находился в чужих руках не пятьдесят лет, а в несколько раз дольше. Не везде в нём наше влияние было таким глубоким, как французское влияние в Эльзасе… К сожалению, более поздним хозяевам нашего Эльзаса удалось в значительной степени искоренить там польское влияние…» (Dmowski 1926: 17)[9]. Именно таким образом Дмовский оценивал положение бывших восточных земель Речи Посполитой, которые после разделов Польши в конце XVIII в. оказались в составе Российской империи.
Несмотря на подобные размышления, среди польской политической элиты и в польском обществе в целом существовал консенсус по поводу безусловной «польскости» Вильны и необходимости вхождения Вильны и Виленского края в состав возрождённого в ноябре 1918 г. польского государства. Наиболее убеждённым сторонником подобного сценария решения «Виленского вопроса» был тогдашний «начальник государства» и уроженец Виленщины Ю. Пилсудский.
Именно Ю. Пилсудским и его ближайшим соратником генералом Л. Желиговским был разработан и успешно реализован механизм занятия и последующего вхождения Вильны и Виленской области в состав Второй Речи Посполитой в марте 1922 г., что было воспринято подавляющим большинством польского общественного мнения как акт восстановления исторической справедливости. Разумеется, литовские и белорусские национальные деятели воспринимали вхождение Вильны в состав Польши как акт агрессии. Подобное решение «Виленского вопроса», оставившее новорожденное литовское государство без своей исторической столицы, которая, впрочем, к тому времени являлась чисто польским городом, привело к крайне напряжённым отношениям между Литвой и Польшей в течение всего межвоенного периода. Впрочем, о Вильне как о потенциальной столице будущей независимой Беларуси мечтали в то время и многие белорусские национальные деятели (Навіна 1925)[10].
Передача Вильны и Виленской области в состав Литвы по решению руководства СССР осенью 1939 г. после ликвидации Второй Речи Посполитой и вхождения Западной Белоруссии и Западной Украины в состав СССР привело к насильственной литуанизации Вильны, где в то время подавляющее большинство населения составляли поляки и евреи. Это привело к крайне болезненной реакции коренного населения Вильны, прежде всего виленских поляков. По воспоминаниям современника и очевидца тех событий, известного польского публициста и уроженца Вильны Ю. Мацкевича, оставившего колоритное описание начала деполонизации и литуанизации Вильны, «Вильнюс, который некогда был столицей государства, на три четверти говорившего на русском языке, а позднее – на польском языке, Вильнюс, в котором было едва лишь два с половиной процента литовцев, надо было в течение нескольких месяцев превратить в чисто литовский город. А литовский язык – трудный язык, ничем не напоминающий ни одного из славянских языков…И вот парикмахерская в течение ночи превратилась в kirpykla, школа – в mokykla, улица – в gatve и так далее… Ориентация в городе из-за надписей, вывесок, одноязычных литовских объявлений совершенно застопорилась… Снабжение создавало неизбежные очереди перед магазинами…Кто умел говорить по-литовски, проталкивался без очереди…» (Mackiewicz 1992: 45)[11]. Начавшаяся осенью 1939 г. жёсткая административная литуанизация Вильны была продолжена позже, уже после окончания Второй мировой войны, под советским идеологическим соусом в рамках советской Литвы, столицей которой стала Вильна, превратившаяся к этому времени в литовский Вильнюс.
Однако ещё ранее процесса деполонизации Вильны имел место куда более трагический процесс исчезновения еврейской Вильны. Если исчезновение польской Вильны было связано прежде всего с массовым переселением виленских поляков в Польшу в рамках соответствующего договора между СССР и социалистической Польшей, то ликвидация еврейской Вильны являлась трагическим следствием массового истребления виленских евреев оккупационными германскими войсками и местными литовскими коллаборационистами в период Второй мировой войны. «История этого города могла бы дать тему для трагедии, – писал по этому поводу польский интеллектуал и уроженец Литвы Ч. Милош. – При этом польско-литовский спор занял бы в ней лишь небольшое место, а главным содержанием стал бы конец еврейского Вильно…» (Милош 2011: 175)[12].
Литература
Айрапетов О.Р. Польское восстание 1863-1864 гг. в политике империи. Москва: Тион, 2026.
Милош Ч. Поиск Отчизны. Санкт-Петербург: Европейский Дом, 2011. С. 171.
Навіна А. Вільня у беларускай літэратуры. Вільня, 1925.
Папшис А. Вильнюс. Перевод с литовского Д. Гельпернаса. Вильнюс: Минтис, 1977.
Эйдинтас А. История Литвы. Вильнюс, 2013.
Dmowski R. Świat powojenny i Polska. Warszawa, 1931.
Dmowski R. Polityka Polska i odbudowanie państwa. Warszawa, 1926.
Mackiewicz J. From the banks of the Vilia to the Isar. Articles and Narratives. London: Overseas Publications, 1992. Mickiewicz T. Pan Tadeusz czyli ostatni zajazd na Litwie. Kraków: Zielona Sowa, 2005.
[1] Папшис А. Вильнюс. Перевод с литовского Д. Гельпернаса. Вильнюс: Минтис, 1977. С. 12.
[2] Эйдинтас А. История Литвы. Вильнюс, 2013. С.14.
[3] Mackiewicz J. From the banks of the Vilia to the Isar. Articles and Narratives. London: Overseas Publications, 1992. S. 184.
[4] Милош Ч. Поиск Отчизны. Санкт-Петербург: Европейский Дом, 2011. С. 171.
[5] Там же. С. 171.
[6] Mickiewicz A. Pan Tadeusz czyli ostatni zajazd na Litwie. Kraków: Zielona Sowa, 2005. S. 5.
[7] Айрапетов О.Р. Польское восстание 1863-1864 гг. в политике империи. Москва: Тион, 2026. С. 104.
[8] Dmowski R. Świat powojenny i Polska. Warszawa, 1931. S. 158.
[9] Dmowski R. Polityka Polska i odbudowanie państwa. Warszawa, 1926. S. 17.
[10] См. Навіна А. Вільня у беларускай літэратуры. Вільня, 1925.
[11] Mackiewicz J. From the banks of the Vilia to the Isar. Articles and Narratives. London: Overseas Publications, 1992. S. 45.
[12] Милош Ч. Поиск Отчизны. Санкт-Петербург: Европейский Дом, 2011. С. 171.
