Известный русский учёный-славист, крупный литературовед и этнограф академик А.Н. Пыпин (1833-1904) в своих научных и научно-популярных трудах существенное внимание уделил польскому вопросу, включая польское восстание 1863-1864 гг. Особое внимание русского учёного вызывал социокультурный и этноконфессиональный контекст этого польского восстания, его причины и последствия.
Будучи убеждённым либералом и прогрессистом, А.Н. Пыпин последовательно выступал за выстраивание конструктивного диалога с поляками, призывая с пониманием относится к польской национальной травме, возникшей в результате разделов Речи Посполитой и падением польской государственности; при этом последовательное полонофильство А.Н. Пыпина нередко вызывало критическую реакцию представителей галицко-русской общественности, куда лучше знавших менталитет польской элиты. Так, один из крупнейших представителей галицко-русского национального возрождения середины XIX века профессор Львовского университета Я.Ф. Головацкий обоснованно упрекал Пыпина в чрезмерной снисходительности к галицким полякам и, напротив, в излишне и зачастую несправедливо критическом отношении к галицким русинам (Головацкий 1888: 4)[1].
Польское восстание 1863 г., его ход и развитие заставили А.Н. Пыпина в известной степени скорректировать свои взгляды на польский вопрос и занять более критическое отношение к польскому национальному движению. Констатируя начало «политического брожения» в Царстве Польском в начале 1860-х годов, которое впоследствии вылилось в открытое восстание, А.Н. Пыпин отмечал, что окончательной целью польского движения в то время было восстановление исторической Польши в её «дораздельных границах», то есть в границах 1772 г., при этом польская общественно-политическая мысль традиционно включала в состав «исторической Польши» как собственно польскую «Корону», так и «Литву», т.е. белорусско-литовские земли, а также «Русь», т.е. территорию Западной Малороссии на правом берегу Днепра (Пыпин 2005: 124)[2].
А.Н. Пыпин подчёркивал, что «восстание окончилось, как и следовало ожидать, самым печальным образом. Далеко не все классы самого польского народа разделяли политическое возбуждение; в западном крае в восстании приняла участие только немногочисленная польская доля населения, а масса осталась пассивным, сначала боязливым, а потом несомненно враждебным зрителем совершившихся кровавых сцен; на юго-западе, где процент польского населения был совсем ничтожный, попытки восстания оказались абсолютно неудачными…» (Пыпин 2005: 124)[3].
Переходя к анализу социокультурных причин и предпосылок польского восстания, А.Н. Пыпин обращал внимание на то, что «сама возможность этих печальных событий являлась следствием исторического и этнографического недоразумения, долгое время покрывавшего западнорусский край» (Пыпин 2005: 125)[4]. Сущность этого «исторического и этнографического недоразумения», по мнению русского учёного-слависта, состояла в том, что «фактически польский элемент господствовал в западном крае как землевладельческий и культурно-бытовой; русский народ, со времени первого раздела и вплоть до начала 1860-х годов, до 19 февраля 1861 г., был крепостным подвластным населением, которое здесь, как и в самой России, не имело и не могло иметь никакого голоса, никакой защиты ни своего гражданского, ни даже национального положения… В течение почти ста лет после падения своего господства польская часть населения, высший его класс, привыкла считать себя хозяевами края, его гражданскими интеллигентными представителями, никто ей в том не противоречил… Власть охраняла крепостное право польских или полонизированных помещиков над русским народом, и это питало иллюзии польских патриотов, считавших край польским в отношении национальном…» (Пыпин 2005: 125)[5].
Национальные отношения, безраздельно господствовавшие в белорусско-литовских губерниях Российской империи вплоть до начала 1860-х годов и столь ярко описанные здесь А.Н. Пыпиным, современный белорусский историк А.Ю. Бендин метко охарактеризовал как «внутрироссийскую польскую колонию» (Бендин 2010)[6], в которой польская шляхта, опираясь на безоговорочную поддержку элиты и силовых структур Российской империи, продолжала проводить политику социально-экономического угнетения, а также религиозной и национальной дискриминации коренного белорусского населения.
Более того, высшая русская бюрократия и назначаемые из Петербурга в северо-западный край генерал-губернаторы в силу сословной ограниченности и незнания местной специфики, как правило, быстро попадали под влияние местной польской аристократии и, по сути, становились инструментом реализации польских интересов в данном регионе. Как отмечает белорусский церковный историк протоиерей А. Романчук, все предшествовавшие М.Н. Муравьёву виленские генерал-губернаторы сразу после своего назначения, сами не замечая того, стремительно превращались в «игрушку в руках польских патриотов» (Романчук 2026: 22)[7]. Польское восстание 1863 г. по этой причине было в известной степени неизбежным.
Ярким символом «польскости» белорусско-литовских земель в это время был один из древнейших в Польше Виленский университет и связанная с ним оживлённая научная, образовательная и литературная деятельность, связанная, прежде всего, с именем великого польского поэта и идеолога польского мессианизма А. Мицкевича. Примечательно, что активная польская интеллектуальная деятельность в Вильно «продолжилась и после закрытия университета. Вильна вместе с Варшавой, Краковом, Львовом и Познанью была одним из главных пунктов польской литературной и общественной жизни; здесь складывался особый «литовский» оттенок польской поэзии и литературы; в западном крае, в богатых имениях польских аристократов, собирались обширные библиотеки, научные и художественные коллекции… Один раз прошла в крае сильная полоса исторического движения – в уничтожении унии (1839): этот знаменитый факт мог бы навести местное общество на новые мысли о положении народного вопроса, но бытовая рутина была ещё так сильна, что это событие, кажется, произвело меньше впечатления и действия, чем можно было ожидать…» (Пыпин 2005: 126)[8].
Русский учёный, таким образом, выражал сожаление в связи с недостаточным воздействием Полоцкого церковного собора 1839 г. и отмены унии на местную общественную жизнь, несколько абстрактно объясняя это «сильной бытовой рутиной». Представляется, однако, что сам факт негативного отношения подавляющего большинства белорусских крестьян к польскому восстанию и их активная поддержка действий властей в значительной степени являлись результатом именно Полоцкого церковного собора, который, как полагает известный белорусский церковный историк А. Романчук, сделал поражение данного восстания неизбежным. А.Н. Пыпин также подчёркивал, что и после Полоцкого церковного собора 1839 г. «в самом русском обществе относительно западного края продолжалось прежнее незнание и равнодушие» (Пыпин 2005: 126)[9], с чем нельзя не согласиться.
Исключительно важным событием, которое впервые заставило русское общество пристально взглянуть на прошлое и современное состояние западного края, стали «Великие реформы» 1860-х годов и прежде всего отмена крепостного права, обнажившая очень многие ранее скрытые неприглядные аспекты межнациональных и межконфессиональных отношений в белорусско-литовских губерниях. Помимо своего непосредственного социально-экономического наполнения, данные реформы существенно «расширили горизонт исторический и этнографический, а затем и сознание национальное» (Пыпин 2005: 126)[10].
Как подчёркивал А.Н. Пыпин, «крестьянская реформа поднимала вопрос и о западнорусском народе, на котором до тех пор лежала крепостная пелена, скрывавшая его и от общественного мнения, и от научного исследования… Старое недоразумение, лежавшее на отношениях западнорусского края, высказалось, наконец, самым острым образом, когда вспыхнуло польское восстание… Поляки в последний раз выставили фикцию Польши 1772 г. и западный край сделался сценой мнимо народного восстания… Некоторые колебания, с которыми правительство отнеслось сначала к польским волнениям, вскоре сменилось самыми крутыми мерами. Они вскоре возымели своё действие: восстание было окончательно подавлено и начались репрессии…» (Пыпин 2005: 127)[11].
Упомянув, что «фикция Польши в границах 1772 г.» была выставлена поляками «в последний раз», русский учёный явно поспешил, очень недооценив поляков – подобная «фикция» неоднократно выставлялась и после возрождения независимой Польши в 1918 г., когда Варшава практически сразу начала череду военных авантюр на востоке, и позже, когда в течение всего межвоенного периода определяющей идеей польской внешней политики была идея «прометеизма», предполагавшая расчленение СССР/России и создание на их обломках зависимых от Польши мелких квазигосударств на обширном пространстве от Балтийского до Чёрного моря. Собственно говоря, подобные идеи никуда не делись и в настоящее время, объясняя малопонятный на первый взгляд постоянный геополитический зуд нынешних польских элитариев, продолжающих пристально смотреть на восток с берегов Вислы…
Поскольку польское восстание было сразу и однозначно поддержано европейским общественным мнением и властями основных европейских стран, прежде всего Францией и Британией, и поскольку поляки открыто претендовали на большую часть земель исторической Западной Руси, «правительство должно было объяснить, что западный край есть край русский по громадному большинству населения и вместе с тем православный… Тема эта создала целую литературу в газетах, журналах, книгах и брошюрах… Только в это время, – обоснованно констатировал А.Н. Пыпин, – русское общество в первый раз узнало с достоверностью об этнографическом составе западного края и получило понятие о его истории…» (Пыпин 2005: 127)[12].
В качестве наиболее яркого доказательства того, что западнорусский вопрос был для подавляющего большинства тогдашнего русского общества поистине «terra incognita», А.Н. Пыпин приводил пространный текст манифеста «Из Москвы к православным белорусам не из крестьян, преимущественно к белорусскому духовному сословию», опубликованный редакцией московской славянофильской газеты «День».
«Мы виноваты перед Вами, простите нас. События раскрыли нам глаза, заслепленные польской ложью, а вместе с тем раскрыли и всю бездну нашей вины, – эмоционально писала редакция газеты «День». – Мы, русское общество, как будто забыли о существовании Белоруссии, мы долго коснели в неведении о той глухой, безвестной, но, тем не менее, достославной, святой борьбе, которую вели белорусы за свою народность и веру с могучими, искусными и богатыми, со всех сторон окружавшими их, врагами – польщизной и латинством… Итак, мы, русское общество, забыли о существовании Белоруссии, мы коснели в неведении о той борьбе, которая совершалась там целые века; мы только теперь начинаем познавать ту пользу, какая принесена была общему делу русской национальности борьбой белорусского народа за своё существование…» (Пыпин 2005: 131)[13].
Высказав ряд глубоких и конструктивных мыслей по поводу причин и специфики польского восстания, А.Н. Пыпин, однако, порицал «крайнюю нетерпимость» и отсутствие беспристрастия при обсуждении польского вопроса в русской прессе и широких общественных кругах. Очевидно, русский учёный действительно несколько наивно полагал, что в условиях оголтелой русофобской истерии в польской и европейской прессе, демонизировавшей Россию и русскую армию, подобное беспристрастие было вообще возможным.
В частности, острой критике А.Н. Пыпина подвергся издаваемый К. Говорским «Вестник Юго-Западной России» за то, что данное издание трактовало активно развивавшееся тогда украинофильство как «подвох польской интриги» (Пыпин 2005: 133)[14]. Сам же Пыпин в силу непонятной наивности, переходящей в странный инфантилизм, был склонен воспринимать зарождавшееся тогда украинское движение как совершенно естественный процесс, имевший прогрессивное значение. Между тем, как быстро показали последующие события, именно галицкие поляки сыграли исключительно важную роль в генезисе и дальнейшем развитии «украинского проекта», русофобскую идеологическую базу для которого заботливо создали именно польские интеллектуалы – прежде всего Фр. Духиньски и ксендз В. Калинка. Псевдонаучные и откровенно расистские идеи Фр. Духиньского о «москалях» как об азиатском племени славянизированных финнов и татар, не имеющих ничего общего с русинами, были мгновенно взяты на вооружение уже первыми идеологами зарождавшегося в 1860-е годы украинского движения.
Серьёзно ошибся А.Н. Пыпин и в своём наивном предсказании того, что польское восстание 1863 г. «в последний раз выставило фикцию Польши в границах 1772 года». Судя по всему, данная «фикция» независимо от исторических эпох в умах польских политиков обречена существовать вечно…
Весьма критически отзывался А.Н. Пыпин и о мерах, предпринятых генерал-губернатором М.Н. Муравьёвым для подавления польского восстания и для последующей деполонизации северо-западного края, очевидно, совершенно не осознавая той простой и очевидной истины, что только такие суровые меры могли переломить ситуацию, покончить с постоянной польской ирредентой и восстановить стабильность в белорусско-литовских губерниях.
Подобные далёкие от адекватности мысли и оценки А.Н. Пыпина известный галицко-русский учёный и общественный деятель Я.Ф. Головацкий объяснял тем, что Пыпин, «живя в России и глядя с особой точки зрения, не знал местных обстоятельств жизни, и, смотря на все глазами русского человека, многое мог истолковать себе превратно. Чтобы понять все эти недоразумения, нужно пожить на месте, обстоятельно исследовать почву, познакомиться с народом, его бытом, отношениями к окружающим его элементам, словом – принять во внимание все условия жизни…» (Головацкий 1888: 3)[15]. Именно поэтому коренные уроженцы Западной и Юго-Западной Руси, как правило, куда лучше понимали этнокультурную специфику местных реалий, чем столичные имперские бюрократы и даже академические учёные.
Литература
Бендин А.Ю. Проблемы веротерпимости в Северо-Западном крае Российской империи (1863-1914). Минск: БГУ, 2010.
Головацкий Я. Заметки и дополнения к статьям г. Пыпина в Вестнике Европы за 1885 и 1886 годы. Вильна, 1888. С. 4.
Пыпин А.Н. История русской этнографии. Минск: Беларуская Энцыклапедыя, 2005. Романчук А.А. Митрополит Иосиф (Семашко) и виленские генерал-губернаторы: причины проблемы взаимоотношений // Подвиг и святость в Православии. Редактор Марио Калик. Белград-Жировичи-Минск: Институт политических исследований, 2026.
[1] Головацкий Я. Заметки и дополнения к статьям г. Пыпина в Вестнике Европы за 1885 и 1886 годы. Вильна, 1888. С. 4.
[2] Пыпин А.Н. История русской этнографии. Минск: Беларуская Энцыклапедыя, 2005. С. 124.
[3] Там же.
[4] Там же. С. 125.
[5] Там же. С. 125.
[6] См. Бендин А.Ю. Проблемы веротерпимости в Северо-Западном крае Российской империи (1863-1914). Минск: БГУ, 2010.
[7] Романчук А.А. Митрополит Иосиф (Семашко) и виленские генерал-губернаторы: причины проблемы взаимоотношений // Подвиг и святость в Православии. Редактор Марио Калик. Белград-Жировичи-Минск: Институт политических исследований, 2026. С. 22.
[8] Пыпин А.Н. Указ. соч. С. 126.
[9] Там же.
[10] Там же.
[11] Там же. С. 127.
[12] Там же.
[13] Там же. С. 131.
[14] Там же. С. 133.
[15] Головацкий Я. Заметки и дополнения к статьям г. Пыпина в Вестнике Европы за 1885 и 1886 годы. Вильна, 1888. С. 3.
