Роль глаголического духовенства в борьбе за идентичность Истрии
Культурное и политическое развитие Истрии в конце XIX — начале XX века представляет собой уникальную главу в истории европейских национальных движений, поскольку именно религиозная идентичность и церковные структуры здесь сыграли основополагающую роль в формировании современных хорватской и словенской наций. В этом специфическом регионе, который на протяжении веков подвергался интенсивному давлению со стороны итальянского культурного и политического влияния, католическое духовенство стало de facto единственной сознательной прослойкой интеллигенции, способной вступить в диалог с представителями славянского крестьянства и организовать его. В то время как города сохраняли свой итальянский характер, сельская Истрия оставалась славянской, однако не имела собственного политического представительства и отличалась низким уровнем грамотности. Именно здесь священники выступили не только как духовные пастыри, но и как национальные будители, педагоги и социальные реформаторы, которые в процессе национального возрождения способствовали трансформации этнического массива в современную политическую нацию.
Центральной фигурой этого движения, несомненно, являлся епископ Юрай Добрила, чья деятельность во главе епархий Поречско-Пульской, а позднее Триестско-Коперской, заложила основы для систематического подъема национального самосознания истрийских хорватов. Добрила исходил из постулата, что национальное самосознание должно сочетаться с просвещением и экономической самостоятельностью. Его молитвенник Oče, budi volja tvoja (Отче, да будет воля Твоя) стал для тысяч истрийцев первым учебником чтения на родном языке, тем самым соединив религиозную практику с языковой идентичностью. Под покровительством просвещенных епископов простые приходские священники начали основывать читательские общества, библиотеки и первые хозяйственные кооперативы или сберегательные кассы. Эта деятельность имела принципиальное значение для эмансипации сельского населения и его выхода из-под зависимости от итальянских землевладельцев и городских элит, так как священник в глазах народа представлял не чужую власть, а авторитет, являющийся выходцем из их собственной среды, говорящий на их языке и защищающий их интересы.
Специфической чертой истрийской духовной жизни была глубоко укорененная традиция старославянской литургии и использования глаголицы. Так называемые glagolaši — священники, служившие мессу на старославянском языке вместо латыни, — на протяжении веков выступали в роли живого оплота, препятствующего полной ассимиляции славянского населения. На рубеже веков эта традиция стала мощным инструментом национальной аргументации. Старославянский язык в истрийских храмах постоянно напоминал об исторической сопричастности этого региона славянскому миру и транслировал местным жителям чувство культурной древности и достоинства, способное конкурировать с итальянским историческим нарративом. Литургия на языке, близком народу, являлась не просто литургическим раритетом, но политическим символом сопротивления, который объединял людей разных социальных слоев и придавал хорватскому национальному движению в Истрии сакральное измерение.
Значимую, хотя в широком контексте порой игнорируемую роль в этом процессе сыграли также чешские священники, служившие в то время в истрийских приходах. В рамках Австро-Венгерской монархии существовала значительная мобильность духовенства, и в бедные, испытывавшие нехватку кадров истрийские приходы со второй половины XIX века прибывали священники из чешских земель, аккумулировавшие в себе опыт собственного национального возрождения и борьбы за национальные права. Эти люди, ведомые панславистскими идеалами и глубокой верой, в кратчайшие сроки интегрировались в местную среду. Чешские священники часто выделялись организаторскими способностями и внедряли апробированные модели общественной деятельности, а также современные методы пчеловодства или плодоводства, способствуя материальному подъему края. Кроме того, их присутствие укрепляло концепт широкой славянской взаимности и демонстрировало истрийским хорватам, что в своей борьбе за языковые и политические права они не одиноки.
Под давлением фашизма: Церковь как оплот сопротивления
Судьба старославянской литургии и глаголической письменности в течение XX века представляет собой историческую драму, в которой сакральная традиция и богослужебные обряды стали инструментом политического выживания и национального противостояния. После окончания Первой мировой войны и распада Австро-Венгрии Истрия и некоторые части далматинского побережья отошли к Итальянскому королевству, что для местного славянского населения ознаменовало начало эры жесткой ассимиляции. В этот период католическая церковь, а именно ее глаголическая традиция, выступила в качестве последнего легитимного оплота хорватской и словенской идентичности. В то время как фашистский режим после 1922 года систематически ликвидировал славянские школы, общества и прессу, пространство костела по-прежнему оставалось местом, где звучало слово, близкое народу, пусть и облеченное в архаичную форму старославянского языка.
Итальянский фашизм, однако, воспринимал глаголицу и славянское богослужение как опасный анахронизм и проявление «варварства», которое принципиально препятствовало реализации концепции единой латинской церкви и итальянской Истрии. Священники, настаивавшие на совершении месс по глаголическим миссалам, подвергались систематическим преследованиям, интернированию и физическому насилию со стороны фашистских группировок. Тем не менее, религиозная жизнь стала специфической формой пассивного сопротивления. Для простого крестьянина посещение воскресной мессы было не только проявлением набожности, но и сознательным политическим актом, которым он декларировал свою принадлежность к культуре, отличной от итальянской. Католицизм в данном контексте функционировал как защитный панцирь; фашисты поначалу не решались на открытую фронтальную атаку против церковного института как целостной структуры, что давало славянскому духовенству ограниченное, но жизненно важное пространство для поддержания национального духа.
Фашистский режим, тем не менее, начал радикальную политику насильственной итализации славянского населения. В ее рамках глаголическое богослужение запрещалось и заменялось латынью или итальянским языком, в то время как из церквей принудительно изымались хорватские проповеди. Исконных славянских священников начали заменять итальянские духовные лица, зачастую без учета того факта, что «сельское население в их приходах вообще не знало итальянского языка» (Hrabcová 2012: 259–260). Глаголические священники сталкивались с тюремным заключением и принудительным изгнанием, что парадоксальным образом превратило глаголицу в мощный символ культурной памяти. В межвоенный период славянская литургия окончательно утвердилась как знак антифашистской позиции и несокрушимого стремления к национальной свободе, благодаря чему глаголяшество перешагнуло границы церковной жизни и стало частью более широкого морального сопротивления тоталитаризму.
Специфическую главу этого угнетения образуют судьбы истрийских духовных лиц, родившихся в других областях бывшей Габсбургской монархии. Новая итальянская администрация оказывала на них усиливающееся давление с целью принудить их к репатриации или выезду за границу (Hrabcová 2012: 260). Эти репрессии не миновали и чешских священников. Итальянские власти и армия часто не знали, как поступать с многонациональной структурой «освобожденных территорий», и сразу после оккупации региона начали проводить агрессивную национализаторскую политику. Она привела к массовому исходу неитальянских этнических групп — наряду с численно самыми сильными словенцами и хорватами, целями стали также немцы, венгры, чехи и словаки. Некоторые были арестованы, другие уехали под прямым давлением, а третьи эмигрировали «добровольно» вследствие невыносимых условий (Klabjan 2014: 107). В общей сложности в Истрии до 1931 года было интернировано 35 священников, 23 были заключены в тюрьму и 108 изгнаны за пределы страны (Hrabcová 2012: 255).
Красноречивым примером этого давления является судьба Фердинанда Грдого, настоятеля церкви св. Лаврентия в Лабине. В его храм ворвались берсальеры,1 похитили ценные предметы и впоследствии уничтожили его библиотеку в доме причта. Грдый в итоге укрылся в Загребе, откуда в письме губернатору Юлийской Крайны протестовал против совершенных несправедливостей: «Потому, что я родился чехом […], и потому, что как славянин, живущий среди славян, я не хотел отрекаться от своего народа и своего материнского языка!» (Klabjan 2014: 114).
Подобные инциденты повторялись во многих местах. Многие священнослужители были вынуждены покинуть область на основании статьи 74 Сен-Жерменского мирного договора. Несмотря на то, что некоторые чешские священники подали прошения о предоставлении итальянского гражданства, чтобы иметь возможность остаться в своих приходах, власти удовлетворили просьбы лишь четырех из них; остальные ходатайства и апелляции были отклонены (Klabjan 2014: 114). Большинство из них, таким образом, было вынуждено оставить места своего служения после более чем тридцати лет работы. Только благодаря бюрократическому противодействию церковных институтов, а также по медицинским или финансовым причинам некоторым удалось оставаться на месте своего служения вплоть до 1924 года, однако противостоять усиливающемуся радикализму фашистских органов в долгосрочной перспективе было уже невозможно (Klabjan 2014: 115).
Драматичной была также судьба священника Йозефа (Йосипа) Врбки из селения Ланище. Прослужив здесь более чем три десятилетия, он был вынужден покинуть приход 16 ноября 1923 года, причем этому предшествовало его задержание карабинерами. Сообщение о жестоком обращении со стороны итальянских властей проникло в газету Slovenski narod, а затем, 24 ноября 1923 года, его перепечатала и чешская газета Národní listy, назвав происшествие «варварским поведением, чисто итальянской спецификой». Автор заметки под заголовком «Чешский уроженец, священник Врбка, изгнан из Истрии», помимо прочего, констатировал: «Долгих 33 года чех Врбка служил в Истрии. Он был добрым, патриотичным священником. Теперь его выгнали. В последнее время с ним обращались крайне позорно, хотя он ни в чем не провинился».2
Духовенство чешского происхождения пользовалось значительной популярностью среди местного населения, чего нельзя было сказать об отношении к ним со стороны итальянских властей. Тогдашний чехословацкий генеральный консул в Триесте сообщал, что в глазах карабинеров, присылаемых из Сицилии и Южной Италии, эти священники не имели никакого авторитета. Итальянские власти, по его словам, действовали продуманно и систематически, преследуя единственную цель: полную итальянизацию славянских земель (Klabjan 2014: 116).
Большинство чешских священнослужителей, решивших вопреки всему остаться на своей новой родине, открыто выступили в защиту богослужений и школьного обучения на словенском и хорватском языках. Из-за этой позиции такие священники, как Антон Цвейн, Франтишек Гамала, Вацлав Градек, Йозеф Петрак, Вацлав (Венцеслав) Шиленый, Йозеф Ваник, Иван Врабец, Йозеф Врбка и Людевит Жвачек, в 1923 году были классифицированы властями Пулы как preti infidi (неблагонадежные священники) и подвергнуты постоянному надзору (Klabjan 2014: 117). Лишь немногим лицам, таким как Франтишек Цвейн или Вацлав Фольта, было дозволено остаться ввиду их преклонного возраста или слабого здоровья.
Чехи и словаки традиционно воспринимали Юлийскую Крайну как близкое, славянское пространство. Истрия и Триест были для них вторым домом, работали ли они там моряками в Пуле или священниками, возглавлявшими приходы «почти в каждой второй деревне». Своему второму дому они по мере сил оставались верны и в периоды политических трансформаций, поддерживая местные освободительные устремления. Однако их деятельность была окончательно прекращена «жестоким давлением итальянского фашизма», который грубо разорвал эти культурные и религиозные мосты (Klabjan 2014: 181).
Дипломатическая битва за Истрию и глаголическая аргументация
В годы Второй мировой войны роль церкви как центра сопротивления еще более обострилась. Многие младшие священнослужители, воспитанные в традиции глаголяшей, вопреки идеологическим разногласиям с коммунистическим руководством сопротивления, перешли на сторону партизанского движения. Они понимали, что победа над фашизмом — это единственный путь к физическому сохранению нации. Ключевой фигурой этого периода стал священник Божо Миланович, сумевший соединить религиозный авторитет с национально-освободительной борьбой. Значение церкви оказалось абсолютно решающим непосредственно после войны, когда на дипломатическом уровне принимались решения о будущих границах восстановленного южнославянского государства. Именно католические священники представили союзнической комиссии на Парижской мирной конференции 1946 года доказательства в виде метрических книг и церковных записей, подтверждавших этнический состав Истрии, чем внесли принципиальный вклад в ее инкорпорацию в состав Хорватии в рамках послевоенной Югославии (Bertoša 2018: 127).
Дипломатическая битва за Истрию, кульминация которой пришлась на Париж, представляет собой наглядный пример того, как филология, история и сакральная традиция стали решающими аргументами в международной политике. В ситуации, когда принималось решение о новой государственной границе между Италией и Югославией, вопрос глаголицы и глаголической письменности переместился из академических кабинетов непосредственно в плоскость переговоров великих держав. Глаголица здесь воспринималась не просто как мертвая письменность, а как живое и неопровержимое доказательство многовекового присутствия и культурной зрелости хорватского населения в регионе, который итальянская пропаганда пыталась представить как исторически исключительно латинский и романский.
Ключевым моментом для политической судьбы Истрии стала деятельность делегации истрийских священников во главе с Божо Милановичем,3 представшей перед комиссией экспертов четырех великих держав. Их главным козырем были не только демографические статистические данные, которые после лет фашистского господства часто были манипулятивными или неполными, но именно преемственность глаголической традиции. Священники аргументировали это тем, что литургические книги, написанные глаголицей, и старославянский язык в церквях на протяжении столетий формировали духовные и правовые рамки жизни в истрийской сельской местности. Наличие глаголических надписей на стенах храмов, купелях и в метриках служило «каменным свидетелем», который невозможно было оспорить. Этот аргумент эффективно разрушал итальянский тезис о том, что славяне в Истрии являются лишь необразованным пришлым элементом без глубоких культурных корней.4
В этом контексте принципиально важно упомянуть наследие академика Бранко Фучича, ставшего наиболее значимым научным интерпретатором данного достояния. Фучич в своих исследованиях и публичных выступлениях подчеркивал, что глаголица в Истрии была не просто письмом, а «удостоверением личности» хорватского народа. По его мнению, аппеляция к роли глаголицы в ходе мирных переговоров была не просто историческим курьезом, а абсолютно принципиальным юридическим доказательством непрерывности заселения. Фучич утверждал, что в то время как политические режимы сменяли друг друга, глаголическая литургия сохраняла национальную идентичность в ее чистейшем, сакральном виде, что позволило делегатам в Париже понять: притязания хорватов на Истрию являются не продуктом послевоенного национализма, а результатом тысячелетнего культурного развития (ср. Fučić 1997).
Аргументация, основанная на церковной истории и глаголице, имела в Париже неожиданный вес еще и потому, что ее представляли люди, сами страдавшие от фашистского гнета. Свидетельства священников о том, как фашисты жгли глаголические миссалы и запрещали старославянские песнопения, позиционировали итальянскую администрацию как агрессора, уничтожающего древнюю европейскую культуру. Это существенно повлияло на позицию западных союзников, прежде всего Франции и США, которые изначально склонялись скорее к итальянским требованиям. Именно церковные метрики и исторические грамоты, написанные глаголицей, которые священники тайно сохранили и представили комиссии, стали основой для установления так называемой «этнической линии», которая в итоге определила границу между Италией и Югославией не в пользу Рима.
Все еще живое наследие
Таким образом, новейшая политическая судьба Истрии была закреплена синтезом веры, науки и национального самосознания. Глаголица перестала восприниматься как реликт Средневековья и стала современным инструментом самоопределения. Моральный авторитет священников-глаголяшей, подкрепленный научными экспертизами ученых круга Бранко Фучича, сумел утвердить в Париже видение Истрии как интегральной части хорватского культурного пространства. Фучич часто возвращался к событиям 1946 года в ряде рефлексивных текстов, в которых подчеркивал, что именно глаголические надписи, «высеченные в камне» (так называемые лапидарные свидетельства), убедили представителей великих держав в том, что, пока границы смещались, а режимы менялись, камень с глаголицей оставался неоспоримым доказательством того, что в Истрии жил и живет славянский народ с древней культурой (Fučić 1982: 286-290). Такой исход эмансипационной борьбы доказал, что в критические исторические моменты историческая память, запечатленная в архаичной письменности, может иметь больший вес, чем сиюминутная военная мощь или идеологические прокламации.
Однако, парадоксальным образом, послевоенный период принес глаголической традиции новые и сложные вызовы. Пришедший к власти коммунистический режим, хотя и апроприировал национальный вклад священников в борьбу против фашизма, одновременно развернул кампанию против религии как таковой. Церковь оказалась зажата между своими историческими заслугами перед нацией и новой государственной идеологией, воспринимавшей ее как антагониста. Само глаголическое богослужение в 60-е годы XX века претерпело коренную трансформацию в результате Второго Ватиканского собора. Соборная реформа, введшая национальные языки в католическую литургию по всему миру, de facto реализовала тысячелетнюю мечту глаголяшей, но вместе с тем нивелировала уникальность старославянского языка. Из живого литургического инструмента глаголица превратилась в почитаемое культурное наследие и символ исторической преемственности. Тем не менее, ее наследие остается живым в идентичности современных истрийцев как напоминание о временах, когда вера и древняя письменность смогли противостоять масштабному давлению тоталитарной власти.
В заключение серии текстов, посвященных историческому и культурно-религиозному значению глаголяшества, можно констатировать, что без активного участия католического духовенства процесс формирования современной хорватской нации в Истрии, вероятно, не увенчался бы успехом или был бы значительно замедлен и ослаблен. Соединение религиозного авторитета, заботы о народном языке и практической социальной работы создало прочный фундамент хорватской идентичности. Истрийский священник стал синонимом национального учителя и защитника народа, при этом международное сотрудничество в рамках славянских народов, представленное прежде всего чешскими священнослужителями, творчески обогатило это развитие центральноевропейским измерением. Их усилия, символически увенчанные открытием первой хорватской гимназии в Пазине в 1899 году и основанием Старославянской академии всего несколько лет спустя, заложили основы современной мультикультурной идентичности региона.
Литература
Bertoša Slaven: 2018, Lik i djelo mons. dr. Bože Milanovića (1890. – 1980.), In: Croatica Christiana periodica, 42 (81), 119-132.
Fučić Branko: 1982, Glagoljski natpisi. Zagreb.
Fučić Branko: 1997, Terra inkognita, Zagreb.
Hrabcová Jana: 2012, Problémy slovanské menšiny v Itálii ve 20. letech 20. století, In: Slovanský přehled 98, č. 3–4, s. 251–271.
Trogrlić Stipan: 2008, Odnosi Katoličke crkve u Istri i jugoslavenske državne vlasti 1945–1954 Pazin.
Trogrlić Stipan: 2011, Mons. Božo Milanović istarski svećenik (1890–1980.). Crkveno-vjersko i javno-političko djelovanje, Zagreb.
Trogrlić Stipan: 2012, Istarsko hrvatsko svećenstvo i diplomatsko-politička borba za sjedinjenje istre s hrvatskom (1945.–1954.), In: Društvena istraživanja : časopis za opća društvena pitanja, Vol. 21 No. 2 (116). (mám PDF)
1 Берсальеры (итал. bersaglieri, в буквальном переводе «снайперы») представляли собой особый род войск в составе итальянской армии. В период фашистского режима эти подразделения были символом итальянской военной традиции и экспансии.
2 Источник: Národní listy 24. listopadu 1923, s. 2.
3 О его жизни и деятельности, включая неоценимое значение в ходе союзных мирных переговоров о дальнейшей политической судьбе Истрии, ср. Bertoša 2018.
4 Ср. Trogrlić 2011: 107 и далее, аналогично Trogrlić 2012.
