На рубеже славянского мира: Истрия и её глаголическая традиция. Ч.6.

Между литургией и этнографией

В предыдущей части серии исследований о старославянской и глаголической традиции Истрийского полуострова упоминалась важность присутствия чешских священников в этой части славянского мира, которая во многих отношениях представляла собой существенную опору для местного хорватского и словенского населения. Исходя из отечественной традиции патриотической деятельности, в которой священник часто выступал в роли естественного народного лидера и будителя, многие чешские католические священнослужители, работавшие в Истрии, считали использование старославянского языка и глаголицы в литургии одним из самых ценных культурных артефактов региона. В том же духе они воспринимали и глаголические рукописи и книги, сохранившиеся в приходах во внутренних районах полуострова. Данный подход был частью более широкой культурно-политической дoгмы, в которой язык, литургия и письменность представляли собой ключевые атрибуты национальной идентичности. В контексте усиливающегося давления итализации и модернизационных процессов чешские священники стали ключевыми акторами, благодаря которым эти первично религиозные элементы приобретали, помимо культурного значения, также национально-эмансипационное и политическое измерение. Столь же высоко оценивались многими национально ориентированными интеллектуалами и разнообразные проявления сельской истрийской культуры.

В области интереса к истрийской народной культуре среди чешских священнослужителей выделился уроженец Моравии Йозеф (Йосип) Пташинский, интуитивный этнолог, рукоположенный в июле 1887 года в Оломоуце в сан католического священника. Уже вскоре после своего прибытия в Истрию в конце того же года он осознал принципиальное значение этнографии — формирующейся научной дисциплины — и, прежде всего, этнографического музейного дела для развития национально-политической мобилизации. Очевидно, он черпал вдохновение в чешской среде, где в этот период этнографические исследования уже утвердились в качестве значимого инструмента формирования национального самосознания.¹

Одним из признаков тогдашнего облика чешских этнографических изысканий была тенденция понимать этнографию не только как науку о народе, но непосредственно как науку национальную. Данная дисциплина имела задачу участвовать в решении специфических этноэмансипационных вопросов и, таким образом, приносить пользу всему этнически сформированному сообществу. Зарождающееся народоведение в этом смысле приближалось к идеалу «национальной науки»,² исключительным коммуникационным инструментом которой был национальный язык, а предметом интереса — рефлексия национальной культуры с целью удовлетворения актуальных потребностей национальной коллективности (Lozoviuk: 2011, 60).

Другой источник глубокого интереса к традиционной культуре истрийских славян эксплицитно сформулировал аббат Пташинский в своем призыве к началу систематического этнографического сбора в Истрии от 1890 года: «И народ забывает! У нынешнего поколения новые заботы, желания и жалобы. Наш славянский народ в Истрии слишком сильно забывает о веселых и грустных временах своих предков; старинные песни и обычаи медленно исчезают. Прекрасные народные и богатырские песни, которые еще до Качича³ разносились по всей Истрии, улетают от нас, как перелетные птицы; от многих сегодня остается лишь первый стих. И как среди нашего народа исчезают эти песни, которыми мы можем гордиться перед всем просвещенным миром, предаются забвению и старинные обычаи, игры и забавы» (Ptašinski 1890a: 1). Однако это стремление Пташинского к спасению народной культуры не было лишь академическим вопросом; оно составляло неотъемлемую часть его более широкой национально-просветительской деятельности «в поле», которая часто ставила его в оппозицию к тогдашним политическим элитам.

В первые годы своего пребывания среди истрийских хорватов Пташинский занимал должность адъютора в поселении Свети-Ловреч-Пазенатички, затем служил капелланом в Градине, а с 1888 года — приходским священником в Фунтане.⁵ На всех этих и последующих этапах своего пастырского служения в литургической и педагогической практике он последовательно реализовывал курс на внедрение хорватского языка. Это вызывало открытый конфликт с представителями итальянских политических кругов как на местном уровне, так и в рамках администрации Пореча и Врсара. Данное противодействие, персонифицированное, прежде всего, графом Пьетро Бориси, привело в 1889 году к вынужденному переводу Пташинского в близлежащий Фушкулин. Аналогичная напряженность сопровождала и его последующую деятельность в приходе Свети-Иван-од-Штерна (с 1890 года), где прохорватски ориентированные проповеди наталкивались на сопротивление местного италоязычного меньшинства. В конце столетия (1897 или 1898 год) он был назначен священником в Мунтриль, где расширил сферу своей деятельности, возглавив вспомогательную школу. Здесь он оставался до марта 1903 года, когда покинул Истрию и переселился в Соединенные Штаты.

Пташинский принадлежал к числу первых исследователей, которые систематически акцентировали ценность истрийского фольклора — особенно народных песен, костюмов и обычаев — как релевантного аргумента, обосновывающего славянскую древность региона. Он лично инициировал масштабную собирательскую деятельность, направленную на фиксацию народной одежды, музыкальных инструментов, фотографий и записей устного народного творчества. Его деятельность воспринималась некоторыми современниками с недоверием; возникали даже подозрения, что собранные предметы предназначены для личного обогащения или будут вывезены в иностранные учреждения. Однако последующее развитие событий опровергло эти опасения, поскольку приоритетной целью Пташинского была защита славянской культуры Истрии от германизации и, прежде всего, итализации. Свидетельством его бескорыстия и альтруистических устремлений стал тот факт, что предлагаемому им Этнографическому музею Истрии он был готов подарить особо ценный глаголический миссал, народные музыкальные инструменты, старинные монеты и другие ценные артефакты (Milićević 1995: 164).

Вклад его исследовательской деятельности, включавшей и полевые изыскания, заключался в систематическом характере документации и сохранения глаголических и этнографических памятников непосредственно в местах их бытования. В селениях в окрестностях Пазина, Линдара и Грачище он разыскивал и документировал реликты глаголической литургии. Особое внимание он уделял не только объемным кодексам, но и мелким фрагментам, эпиграфическим памятникам (глаголическим надписям, высеченным в камне) и народным молитвенникам. Одновременно он добивался создания лапидария глаголических надписей и архивного фонда документов в Пазине. Таким образом, он концептуализировал документацию как средство сохранения и параллельно — научного освоения местного культурного наследия.

Наряду с этим он интенсивно занимался изучением и документацией народной музыки. Благодаря своей музыкальной эрудиции он записал ряд народных песен и предпринял попытку нотации специфического истрийского двухголосия, характеризующегося так называемыми узкими интервалами. На основании его деятельности и контекста эпохи можно предположить, что он находился в контакте с чешскими музыкантами и этнографами, с которыми мог консультироваться или делиться собранным материалом, однако прямые свидетельства систематической передачи нотных записей, описаний инструментов или иных этнографических материалов в Чехию на данный момент отсутствуют. В любом случае, он опубликовал в чешской и чешско-американской прессе ряд сообщений и профильных статей на эти темы.⁷ В области визуальной фиксации он был пионером документальной фотографии в Истрии: запечатлевал исчезающие типы народной архитектуры — например, каменные убежища, так называемые кажуны, — а также вещественную культуру жителей внутренних приходов, особенно в окрестностях Жминя и Пазина. Его фотографическое собрание сегодня представляет собой ценный источник для познания повседневности тогдашнего сельского населения.

Визионер истрийской этнографии

Этнографическая деятельность Пташинского была детерминирована стремлением интенсифицировать эмансипацию «братской» славянской культуры в Истрии. Этнографию в данном контексте он концептуализировал как политический инструмент: посредством систематической документации славянских корней и традиций региона он стремился к легитимизации культурных и национальных притязаний хорватов и словенцев. Таким образом, он выступал не просто как пассивный наблюдатель и собиратель, но как активный общественный деятель и визионер, который через целенаправленную инструментализацию научного знания стремился к консолидации национальной идентичности истрийских славян.

Эта концепция наиболее ярко проявилась в его плане основать в административном центре полуострова, Пазине, Славянский этнографический музей для Истрии. Музей должен был стать частью строящегося комплекса хорватской гимназии,⁸ а именно хорватского Народного дома, и выполнять функцию активного центра культурной жизни. Пташинский предлагал создание экспозиций, включающих реконструкции сельских интерьеров (в частности, типичную кухню с очагом), сельскохозяйственные орудия (включая компаративную документацию, отражающую различия между латифундиарным хозяйствованием и потенциалом славянского кооперативного движения), народный текстиль и костюмы центральной Истрии, а также отдел, посвященный глаголической письменности и народному искусству. Учреждение должно было одновременно служить доказательством автохтонности славянского заселения Истрии в противовес итальянским тезисам, отрицающим его древность и представляющим его как продукт поздней колонизации.

Свои программные взгляды он формулировал также публично. В патриотически ориентированном периодическом издании Naša sloga в начале девяностых годов XIX века он опубликовал воззвание «Сохраним народное сокровище» (Sačuvajmo narodno blago), в котором указал на угрозу народной культуре вследствие модернизационных процессов, проявляющихся в отказе от традиционных ценностей и рецепции чужих культурных образцов. Одновременно с этим он представил здесь подробные методические указания по сбору этнографического материала, охватывающие повседневную жизнь, фольклорные нарративы, песни, танцы, народную медицину, мифологию, обычное право и другие аспекты социальной реальности.

За этим текстом последовала «Декларация об учреждении Народного музея для Истрии» (Proglas za utemeljenje Narodnog muzeja za Istru), в которой он конкретизировал институциональные рамки своих усилий. К его другим этнографически ценным рукописям, хранящимся в Архиве Хорватской академии наук и искусств (отдел этнологии, старая и новая коллекции, фонд Matica hrvatska), относятся, помимо прочего, монографии «Народная жизнь хорватов и словенцев в Истрии» с подзаголовком «Истрийская свадьба и свадебные обычаи» (Narodni život Hrvata i Slovenaca u Istri. Istarska ženidba i pir) и «Этнография славянского населения в Истрии» (Etnografija slavenskog puka u Istri).

Титульный лист воззвания Пташинского «Сохраним народное сокровище» 1890 года

Упомянутый цикл текстов, публиковавшийся с продолжением в газете Naša sloga (Ptašinski 1890a; 1890b; 1890c), представляет собой призыв к началу комплексного этнографического сбора на Истрийском полуострове, который был в первую очередь адресован местным хорватским и словенским патриотам.⁹ Намерением автора было задокументировать все аспекты народной жизни истрийских славян до того, как под влиянием модернизации и ассимиляции они полностью исчезнут. Это был настойчивый призыв к сохранению культурной идентичности славянских жителей Истрии, которые, по мнению автора, под давлением чужеродных влияний постепенно отказываются от своих традиций. Автор предупреждает, что утрата национального костюма, песен и обычаев ведет к нивелированию национального характера и языка, и подчеркивает, что народ, осознающий свою историю и культуру, более резистентен к внешним воздействиям. Главная цель текста, таким образом, заключалась в призыве к подготовке обширной монографии, посвященной «этнографии славянского народа в Истрии», которая стала бы репрезентативным национальным памятником. Социальный охват этого труда должен был быть существенно шире — он должен был стать своего рода «зеркалом» для будущих поколений и одновременно служить доказательством культурной зрелости против пейоративных утверждений соперников в перманентной национальной борьбе с истрийскими итальянцами.

В этот амбициозный проект должны были быть вовлечены прежде всего «народные священники и учителя», которые как представители местной интеллигенции пользовались наивысшим доверием сельского населения. Их роль заключалась в тщательной научной документации всех феноменов, фиксируемых в поле — от описания ландшафта и семейных ритуалов (крестины, свадьбы, похороны) до духовной жизни, экономических условий и материальной культуры. Из последней упомянутой области в качестве символа национальной идентичности особо выделялись традиционная одежда и народное зодчество. С формальной точки зрения этнографический сбор был разделен на несколько ключевых тематических блоков, которые в совокупности должны были сформировать комплексную картину традиционного образа жизни.

Исследование должно было углубленно сосредоточиться на обрядности, связанной с ключевыми жизненными вехами — от рождения и свадеб до похоронных ритуалов. Особое внимание следовало уделить устному народному творчеству, такому как сказки и пословицы, в которых автор, вполне в духе гердеровской концепции Volksgeist, усматривал «зеркало мудрости» и коллективный опыт нации. В народных песнях акцент делался на записи напевов (мелодий), без которых текст считался неполным, при этом особо выделялись специфические истрийские причитания (bugarenja), интерпретируемые как рефлексия национальных страданий. Исследование должно было затрагивать и более глубокие уровни народной психологии, такие как демонология, мифические существа или специфика обычного права. В заключительной части документа представлен детальный и целостный очерк мер по спасению истрийского фольклора и национальной идентичности.

Одну из самых сложных и в то же время важнейших частей исследования представляла задуманная Пташинским документация обычного права, которое в его глазах включало прежде всего три составляющие. Первую из них составляло семейное и вещное право, заключающееся в регуляции правил бракосочетания, приданого или наследования, при этом внимание должно было уделяться и ритуалам, связанным с торговым обменом (напр., способам заключения договоров при купле-продаже или используемым формулам). Второе измерение представляло общинное право, включающее функционирование самоуправления, полномочия старост (župani) и управление общинным имуществом. Триаду этих областей замыкало уголовное право, соответственно, коллективное восприятие преступления и наказания, формы присяг, проклятий и народных судов, включая анализ того, «что народ считает истинным бесправием» (Ptašinski 1890c: 1).

Исследователи должны были далее уделять внимание реликтам старославянской мифологии, народной медицине и магическим практикам (заговорам, традиционным методам лечения и т. п.). Составной частью исследования должен был стать также анализ национального самосознания — конкретно, рефлексия чужих этносов, войны и государственного устройства народными слоями, а также вопрос о том, идентифицирует ли себя население в первую очередь на основе языка или конфессии. Текст завершает призыв к фиксации местных названий (топонимов) и архаичных выражений, которые несут в себе историческую память ландшафта.

Недооцененный «отец истрийской этнографии»

В своих методических текстах Пташинский проявил незаурядную эрудицию в области современной ему этнографии, что одновременно свидетельствовало о его глубокой увлеченности этой только формирующейся дисциплиной. Пташинский акцентировал внимание на аутентичности собираемого материала, в частности на записи сказок, пословиц и песен, которые, согласно его установкам, должны были фиксироваться в подлинном звучании, включая диалектные элементы и языковые идиолекты, в целях сохранения их фольклористической и исторической ценности. Собирателям следовало не «улучшать» записываемые тексты литературным языком, а заботиться о сохранении оригинального диалекта во всем его богатстве. Приоритетом должны были стать качество и глубина материала, а не его объем, при этом релевантными респондентами считались пожилые люди, чья память хранит более архаичные формы традиции, в то время как у представителей молодых поколений, по мнению автора, происходило их постепенное исчезновение.

С точки зрения контекста эпохи не вызывает удивления, что все планируемое этнографическое исследование воспринималось его автором не исключительно как научная работа, а как патриотический долг. Путем кооперации учителей, священников и других представителей интеллигенции должен был возникнуть труд, призванный защитить народную культуру от эрозии под влиянием модернизации и обосновать историческую легитимность славянского заселения в регионе. Вся инициатива, основанная на девизе «соединенными силами», преследовала цель возродить национальную гордость и продемонстрировать, что истрийские славяне являются прочной «ветвью», растущей из славянского «ствола» с богатым прошлым и многообещающим будущим. Текст Пташинского завершается программным воззванием: «Каждый патриот, любящий свой род и свою отчизну, должен включиться хотя бы в меру своих возможностей. Сила, согласие и добрая воля необходимы, чтобы можно было что-то совершить» (Ptašinski 1890c: 1).

Наряду с научной и собирательской деятельностью Пташинский в Истрии был активен и как педагог и организатор. Он занимался просвещением сельского славянского населения и поддерживал школьное дело на хорватском языке. Иллюстрацией его деятельности того времени служит сообщение из газеты Naša sloga, описывающее торжество по случаю окончания учебного года в первой хорватской школе Поречского округа в селе Бадерна.¹¹ Пташинский совершил здесь святую мессу при содействии своего брата, богослова Г. Пташинского; обряд сопровождал на фисгармонии местный учитель Печарич, а школьники пели хорватскую мессу. В торжестве участвовало множество родителей и видные деятели, например, директор Истрийского винодельческого кооператива в Пуле Лацко Криж, который в завершение финансово вознаградил лучших учеников и самого Пташинского. В своей заключительной речи Пташинский подчеркнул значение школьного обучения и призвал родителей продолжать его поддерживать.

Несмотря на эти усилия, ни хорватское население, ни политические и церковные элиты Истрии не отреагировали на его призывы незамедлительно. Проект этнографического музея так и остался нереализованным в то время, когда еще можно было собрать чрезвычайно ценные свидетельства традиционной культуры. Лишь спустя много десятилетий, в мае 1962 года, в Пазине был основан Этнографический музей Истрии (Etnografski muzej Istre / Museo etnografico dell’Istria), принявший на себя функцию центрального учреждения подобного типа в регионе. Пташинский также посвящал себя музыкальному и литературному творчеству. В 1900 году он издал в Праге оперетту «Сокровище, или два сочельника», сочиненную в славянском духе. Он также планировал издание сборника народной поэзии под названием «Истрийская вила, или 300 истрийских народных песен и танцев» (Istarska vila ili 300 istarskih narodnih pjesama i plesova), однако и это намерение ему не удалось реализовать.

В архиве Хорватской академии наук и искусств хранится письмо, которое Пташинский адресовал тогдашней Югославянской академии наук и искусств в Загребе и в котором он в разочарованном тоне констатировал, «что истрийская общественность не отреагировала на его декларации» (Šimunovič 1973: 186). Выражением разочарования из-за неприятия его концепций истрийской общественностью стало решение покинуть регион. В 1903 году Пташинский переселился в Соединенные Штаты Америки, где служил священником в Кливленде, а затем с 1904 года — в Эннисе, штат Техас (Habenicht 1904: 128).

Здесь он, среди прочего, способствовал строительству церкви св. Яна Непомуцкого для общины чешских иммигрантов. Еще до своего отъезда в США он пытался обеспечить издание своей основной рукописи, вышеупомянутой монографии «Народная жизнь хорватов и словенцев в Истрии», завершенной в 1899 году. Этот обширный этнографический обзор, включающий текстовые корпуса, нотные записи и фотографическую документацию, он предложил в 1901 году к изданию Югославянской академии наук и искусств. Однако рукопись так и не была напечатана и сегодня хранится в архиве Хорватской академии наук и искусств (фонд Старая коллекция, шифр SZ 111), при этом некоторые её части со временем были утрачены.

Несмотря на то, что Пташинский не смог реализовать значительную часть своих инновационных идей и его наследие осталось преимущественно в рукописном виде, его деятельность представляет собой весомый вклад в процесс становления этнографических исследований в Истрии. Еще в пятидесятых годах XX века среди пожилых жителей была жива память о «моравском священнике» из Мунтриля, о котором говорили, что «никто никогда не играл так красиво, как он» (Bartolić 1995, s. 109). Также в южнославянских научных кругах этнографическая работа Пташинского до сих пор высоко ценится. Одним из авторов он даже был назван «отцом истрийской этнографии» (Buršić 2021). О значимости его деятельности свидетельствует тот факт, что его рукописные и до сих пор неопубликованные исследования по-прежнему находят отражение в работах хорватских этнографов (ср., напр.: Milićević 1993, 97-99; Černelić 2018: 177; Šuran 2024: 319; Šešo 2017: 217). Жизненный путь аббата Пташинского завершился вскоре после его возвращения из США на родину, где от общего истощения он преждевременно скончался в октябре 1908 года в возрасте всего сорока четырех лет.

Литература

Bartolić Ivan: 1995, Češki i moravski svećenici u Istri od 1890 do 1930, In: Pazinski memorija: Zbornik za noviju povijest Istre, č. 23/24, s. 107-124.

Buršić Robert: 2021, Josef Ptašinsky: svećenik i otac istarske etnologie (online)https://istarski.hr/node/69378-josef-ptasinsky-svecenik-i-otac-istarske-etnologije

Černelić Milana: 2018, Bunjevci ishodišta, sudbine, identiteti, Zagreb.

Habenicht Jan: 1904, Dějiny Čechův Amerických, St. Louis.

Lozoviuk Petr: 2011, Etnografie jako národní věda, In: Kaiserová Kristina, Kunštát Miroslav (eds.), Hledání centra. Vědecké a vzdělávací instituce Němců v Čechách v 19. a první polovině 20. století, Ústí nad Labem, s. 59-98.

Milićević Josip: 1993, Etnografski rad Josipa Ptašinskog, Istarska Danica, Pazin 1992, s. 97-99.

Milićević Josip: 1995, Istarski svećenici i etnografija, In: Pazinski memorijal: Zbornik za noviju povijest Istre, č. 23/24, s. 157-168.

Ptašinski Josip: 1890a: Sačuvajmo narodno blago (pjesme, običaje itd.), In: Naša sloga 13.3., č. 11, s. 1.

Ptašinski Josip: 1890b: Sačuvajmo narodno blago (pjesme, običaje itd.), In: Naša sloga 20.3., č. 12, s. 1.

Ptašinski Josip: 1890c: Sačuvajmo narodno blago (pjesme, običaje itd.), In: Naša sloga 27.3., č. 13, s. 1.

Ptašinski Josip: 1896-1897, Národní život Jihoslovanů, In: Vlasť. Časopis pro poučení a zábavu r. XIII, č. 11, s. 1045-1050.

Šešo Luka: 2017, Za osvetu, požudu i krađu. Magijske radnje stanovnika Istre 19. stoljeća kao odraz nepovoljnoga socioekonomskog stanja, In: Povijesni prilozi Vol. 36, No. 52, s. 151-177.

Šimunovič Zorica: 1973, Význam a místo Jasefa Ptašinského v jugoslávské etnologii, In: Národopisné aktuality 10/3, s. 179-188.

Šuran Noel: 2024, „Ako si od vetra, hodi van…“ o tradicijskim metodama liječenja i skidanja uroka u Istri, In: Marijana Belaj, Tibor Komar, Suzana Marjanić, Ivana Radovani Podrug (eds.), Mit, vjerovanje i prostor znanstveno-stručni zbornik radova posvećen Tomi Vinšćaku, znanstveniku, istraživaču i prijatelju s krova svijeta, Zagreb, s. 317-348.

1 Истоки институционализации этнографии как новой научной дисциплины в чешской среде датируются именно этим периодом. Из многочисленных сообщений в чешской прессе (напр., в периодических изданиях Čech, Katolík, Hlas или Vlasť) очевидно, что Пташинский поддерживал со своего истрийского места работы тесные связи с чешской средой. Поэтому можно предположить, что он был знаком с успехами, которых чехи достигли в этой области.

2 Для чешской среды это требование было эксплицитно сформулировано, напр., в 1887 году в анонимной передовице «Slovanské tužby» в журнале Čas 1/1887, с. 145–147.

3 Андрия Качич-Миошич был хорватским францисканским монахом, ученым и народным просветителем XVIII века. Хорватскими патриотами он воспринимался как «отец народного просвещения» и авторитет, понявший ключевое значение культурного наследия для национальной идентичности. В этом смысле на него, несомненно, опирался и Пташинский.

4 Источник: Fotoarchiv Muzea regionu Valašsko, Inventární číslo: VM6131 (online) https://fotoarchiv.muzeumvalassko.cz/detail.php?id=6167

5 Levak, Maurizio: Ptašinski, Josip. In: Istrapedia – istarska internetska enciklopedija (online) https://www.istrapedia.hr/hr/natuknice/2964/ptasinski-josip

6 Источник: https://www.eurotours-villas.com/en/blog/sveti-lovrec-a-historic-town-and-hidden-gem-of-central-istria

7 Речь шла, например, о статье в журнале Vlasť (Ptašinski 1896–1897).

8 О хорватской гимназии в Пазине упоминалось во второй части этого цикла.

9 Примечательно, что воззвание Пташинского и методическое руководство по сбору этнографического материала опередили на целых семь лет подобные инструкции Антуна Радича. Радич, основатель научной этнографии в Хорватии, свою «Основу для собирания и изучения материала о народной жизни» (Osnova za sabiranje i proučavanje građe o narodnom životu) опубликовал лишь позже, во втором номере «Сборника народной жизни и обычаев южных славян» (Zbornik za narodni život i običaje Južnih Slavena) (Šešo 2017: 152).

10 Источник: Levak, Maurizio: Ptašinski, Josip. In: Istrapedia – istarska internetska enciklopedija (online) https://www.istrapedia.hr/hr/natuknice/2964/ptasinski-josip

11 Источник: Naša sloga, 16.9.1897, с. 3.