Православие в современной литовской столице за свою долгую историю пережило немало испытаний, среди которых едва ли не самой трудной стала борьба за православные храмы Вильны после объявления Брестской унии (название «Вильна» употребляется в данном контексте как традиционное историческое название города). Напряженный период этого конфессионального противостояния начался еще накануне заключения унии и продолжался до 1609 г., когда по приказу короля Сигизмунда III все городские церкви кроме Свято-Духовской были переданы униатам.
Перипетии этой напряженной борьбы уже достаточно подробно рассмотрены в исторической литературе. В частности, можно указать на работы авторитетных дореволюционных исследователей доцента Санкт-Петербургского университета В. Г. Васильевского[1] и профессора Санкт-Петербургской духовной академии П. Н. Жуковича[2]. В связи с этим хотелось бы остановиться только на таких аспектах данного противостояния, которые представляются наиболее актуальными в настоящее время, то есть, на смысле начавшейся борьбы, ее способах и последствиях.
Прежде всего необходимо определиться с пониманием церковной унии как исторического феномена, ведь именно она стала поводом для споров. Действительно, идея церковного соединения не была чем-то новым. На землях Литовской Руси ее неоднократно пытались осуществить после Флорентийского Собора во второй половине XV в. (митр. Григорий Болгарин) и на рубеже XV–XVI вв. (митр. Иосиф Болгаринович). Однако эти попытки не увенчались успехом: смешанные браки между православными и католиками среди знатных фамилий не получили еще широкого распространения, а католическое духовенство предпочитало перекрещивать православных, то есть распространять латинский обряд, но не унию. В XVI в. конфессиональная ситуация изменилась. Сначала среди вельможных литовских и русских фамилий появилась мода на протестантизм. Затем пошатнувшееся было положение католичества поправили латинские миссионеры, ведомые орденом иезуитов. Теперь знатные семьи стали из протестантизма переходить в латинство, а иезуиты обратили свое внимание на еще остающиеся в Православии роды людей сановитых и воскресили подзабытую уже идею Флорентийской унии. Все эти религиозные веяния затрагивали преимущественно верхушку общества, ту часть «шляхетского народа», которая непосредственно контактировала с польской шляхтой и магнатами на сеймах Речи Посполитой. До поры до времени призывы к унии не проникали в массы православного духовенства и народа. Здесь по-прежнему преобладал традиционный взгляд на католичество как на чуждое вероисповедание, отличавшееся не только обрядами и догматами, но также богослужебным языком, храмовым устройством и календарем. Вместе с тем мимо православных ревнителей благочестия, конечно, не могли пройти такие способы наставления в вере как школьное обучение и тиражирование печатных книг, широко распространенные у инославных. Привычные формы личного и коллективного патроната над приходскими и городскими храмами и монастырями уже не обеспечивали растущие потребности в развитии духовного знания и просвещения, будучи ориентированными только на сохранение и поддержку своей религиозной традиции. Соборная природа православного сознания предполагала совместное действие клира и прихожан, выражением которого стали западнорусские церковные братства и ежегодные Брестские Соборы 1590–1594 гг. Прежняя безотчетная и замкнутая сословная жизнь высшей православной иерархии оказалась нарушенной, и чтобы спасти свой колеблющийся статус, большая часть епископов Киевской митрополии решилась пойти на сделку с Римом и обеспечить себе тем самым королевскую защиту и покровительство. Такими в кратком виде представляются обстоятельства, приведшие к провозглашению унии в Бресте в 1596 г.
Однако одно изложение исторических обстоятельств не объясняет, почему уния привела к острому социальному конфликту, ведь продолжительное сосуществование православных и католиков, что в Великом княжестве Литовском, что в Речи Посполитой, казалось бы, создавало благоприятные условия для их конфессионального объединения. И в сенате, и в посольской избе сейма православные заседали вместе с другими членами католического вероисповедания. В городских магистратах в западнорусских областях православные и католики пополам делили свои функции. Давно уже установились контакты «людей посполитых» разных вероисповеданий по делам торговым. Но несмотря на все это, церковная уния, провозглашенная на проуниатском епископском синоде тут же, в Бресте, в то же самое время была осуждена представительным православным Собором из духовенства и мирян.
Причина противостояния сторон видится в различном понимании самой сути церковного соединения. Латинские и униатские проповедники трактовали унию как подчинение папе римскому, признание его «зверхности» наряду с другими догматами («артикулами») католической веры (например, известный Петр Скарга в книге «O jednosci Kosciola Bozego», издания 1577 и 1590 гг.)[3]. Православные трактовали такой призыв как вынужденное послушание (например, Герасим Смотрицкий в своей книге «Ключ Царства Небеснаго», изданной в 1587 г., писал, что гордый Рим зовет «не в братство и в ровную почесть, але в подданьство и в мушеное послушенство»)[4]. Отвержение православными особых прерогатив папы римского представлялось католикам «отщепенством», близким еретичеству протестантскому. Не сразу православные полемисты в Речи Посполитой оказались в состоянии противостоять богословским и историческим доводам католических писателей, но они хорошо усвоили, что предлагаемая уния есть отступление от отеческой традиции, перемена Православной веры.
Прекрасно осознавали это и западнорусские епископы, подписавшиеся на унию. Они готовы были согласиться на формальное подчинение римскому папе и признание католических догматов, но свое согласие хотели оформить как договор («умову»), сохраняющий восточно-христианский облик унии. Впоследствии униатский митр. Ипатий (Потей) будет развивать католический аргумент, что подчинение Риму было издавна на землях Руси и в Византии и только подчинение Константинопольских патриархов туркам заставило якобы на какое-то время об этом забыть. Уния трактовалась Потеем как некое согласие («гармония») с католичеством[5]. Понимая настороженное отношение паствы, униатские епископы не вводили никаких латинских формул и обычаев ни в Символ веры, ни в богослужение, ни в литургический язык, ни в календарь, ни в посты и другие обычаи. Все оставалось по-прежнему, разве что имя римского папы стало возноситься вместе патриаршего при архиерейских служениях. Соответственно, объявленное соединение с католиками едва усваивалось на приходском уровне: как ходили в разные храмы, так и продолжали ходить, соблюдая каждый свои правила веры.
На фоне такого «затухавшего» распространения унии именно конфликты с православными братствами, сеймовые протесты шляхты и последующие казацкие войны осложнили ситуацию для униатской иерархии, вынудили ее действовать более активно в насаждении унии, наступая на своих противников. С другой стороны, споры и борьба вокруг объявленной «еднасци» помогали все более широкому кругу православных людей понять, что речь идет не о каких-то формальностях церковного управления, не о богословских тонкостях, а о самом существовании Православной Церкви в пределах Речи Посполитой. Одним из эпизодов этого противостояния стала борьба за церкви Вильны.
Уже на стадии тайных епископских совещаний об унии виленский проповедник и учитель братской школы («дидаскал») Стефан Зизаний открыто говорил, что митр. Киевский Михаил (Рагоза) продался и променял веру Восточной Церкви на римскую. В ответ духовенство виленского братства, служившее в приделе Троицкого монастыря, получило митрополичью грамоту от 16 июля 1595 г. со строгим запрещением распространять подобные слухи и производить бунт под угрозой церковного наказания с последующим преданием королевскому суду[6]. Однако предупреждение митрополита, в действительности уже согласившегося на унию и подписавшего соответствующее епископское обращение к папе римскому, не прекратило возмущение в Вильне. Через несколько недель, 8 августа 1595 г., в городские книги был записан протест от архимандритов, игуменов, священников и другого духовенства виленского о том, что митрополит с владыками-епископами без ведома «всего христианства» повезли свои «намовы» в Рим, чтобы там отдаться римскому папе, отступив от патриарха Константинопольского, почему виленское духовенство объявило о своем выходе из повиновения митрополиту[7]. Тогда Рагоза 12 августа издал запрещение на своего протопопа и наместника в Вильне Ивана Парфеновича, священника Воскресенской церкви Леонтия, Спасской – Малафию, Рождество-Богородичной Роской – Демьяна, Иоанновской – Емельяна, неназванного по имени священника Пятницкой церкви и диаконов Пречистенского собора Василия и Ивана, чтобы они в течение шести недель не совершали никаких священнодействий[8]. Богослужения в Вильне на некоторое время прекратились, и это внушение произвело, по-видимому, свое действие. Известен, по крайней мере, только один случай, когда в начале декабря 1595 г. священник Рождество-Богородичной церкви в предместье Вильны на Росе Дементий (Демьян) Добринский был отстранен от своего храма представителями «русской лавы» виленского магистрата во главе с протопопом Иваном Парфеновичем (очевидно, уже перешедшим на сторону митрополита) якобы за «обращение в свою пользу церковных вещей», а в действительности – за упорство в непризнании пастырских прерогатив согласившегося на унию владыки Михаила Рагозы[9].
27 января 1596 г. митрополичья кара постигла Стефана Зизания и братских священников Василия и Герасима, служивших в Сретенском приделе Свято-Троицкого монастыря, – Собор в Новогрудке из двух епископов, четырех архимандритов и шести наместников-протопопов во главе с митрополитом осудил первого за «еретичество», будто бы он отрицал, что Христос является Ходатаем пред Богом Отцом, а двух других – за «единомыслие» с Зизанием[10]. Однако уже через несколько дней (1 февраля) все трое через диакона братской церкви Алексея Блажковича вписали свой протест против решения духовного собора в замковую книгу в том же Новогрудке, поскольку их осудили заочно без возможности предоставить свои объяснения, а главное – митрополит не мог быть судьей в деле, когда обвинение (в отступничестве) выдвигалось против него самого[11]. Король Сигизмунд III в этом споре ожидаемо встал на сторону Рагозы. Одно за другим последовали королевские распоряжения митрополиту, урядникам Великого княжества Литовского и виленскому магистрату против Стефана Зизания и братских священников: они приговаривались к изгнанию, о чем были расклеены повеления на торгах и при дверях костелов, а братству запрещено проводить богослужения в Троицком монастыре[12]. Зизаний и осужденные с ним священники успешно опротестовали в Главном литовском трибунале (выборном органе для судебных решений по делам шляхты) право наказывать их изгнанием из страны по одному только приговору церковного суда. Однако король оставил в силе вынесенную им меру, отменив решение литовского трибунала в пользу Стефана Зизания и священников Василия и Герасима[13].
Таким образом, уже перед объявлением унии православные виленцы почувствовали на себе остроту приближающегося момента. Духовным лидером выступило Виленское братство, членами которого были шляхтичи и мещане – наиболее образованная и активная часть православных мирян. Смелые выступления братского учителя Стефана Зизания будили тревогу, так что часть виленского духовенства во главе с наместником Иваном Парфеновичем отступила было от митрополита Михаила Рагозы. Но тогда же испытали на себе священники и силу его власти. Он использовал право временного запрещения в служении. Митрополита поддержали члены виленского магистрата, которые отобрали ключи у священника Роской церкви (фактически закрыли храм), а братство выдворили из Троицкого монастыря. В протестных действиях православной стороны, действительно, не хватало опоры на каноническую оценку поступков западнорусской епископской иерархии от лица высшей церковной власти, и оно было высказано на православном Соборе в Бресте.
[1] В 1867–1870 гг. В. Г. Васильевский был преподавателем истории и географии в Виленской первой классической гимназии, здесь, не оставляя своих исследований по истории поздней Греции и Византии, он обратился к изучению прошлого Вильны, итогом чего стал его труд «Очерк истории города Вильны» (Васильевский В. Г. Очерк истории города Вильны // Памятники русской старины в западных губерниях. Петербург: тип. А. Траншеля, 1872–1874. Вып. 5. С. 9–81; Вып. 6. С. 1–112).
[2] В своей магистерской диссертации П. Н. Жукович уделил немало внимания описанию борьбы православных виленцев за свои храмы в 1596–1609 гг. (Жукович П. Н. Сеймовая борьба православного западнорусского дворянства с церковной унией (до 1609 г.). Санкт-Петербург : тип. Гл. упр. уделов, 1901. –610 с. Его же. Сеймовая борьба православного западнорусского дворянства с церковной унией (после 1609 г.). Санкт-Петербург : тип. М. Меркушева, 1903. Вып. 1 (1609–1614 гг.). – 148 с.).
[3] Skarga Piotr. O jednosci Kosciola Bozego pod jednym Pasterzem i o greckim od tej jednosci odstapieniu // Русская историческая библиотека. СПб. : Тип. А. М. Котомина, 1882. Т. VII. Стб. 223–526.
[4] Смотрицкий Герасим. Ключ Царства Небеснаго. Календарь римский новый // Архив Юго-Западной России. Киев, 1887. Ч. I. Т.VII. С. 247.
[5] Уния греков с костелом Римским // Русская историческая библиотека. СПб. : Тип. А. М. Котомина, 1882. Т. VII. Стб. 117–168. Его же. Гармония Восточной Церкви с костелом Римским // Там же. Стб. 169–222.
[6] Акты, относящиеся к истории Западной России, собранные и изданные Археографической комиссией. 1588–1632. (АЗР). Т. 4. Санкт-Петербург, 1851. С. 104–105.
[7] Справа братства церковного Виленского в 1605 г. // Чтения в обществе истории и древностей Российских. 1859. Кн. 3. Отд. 3. С. 16.
[8] АЗР. Т. 4. С. 116–118.
[9] Акты Виленской археографической комиссии. Вильна: тип. А. Г. Сыркина, 1875. Т. 8. С. 19–23.
[10] АЗР. Т. 4. С. 125–126.
[11] Там же. С. 127–128.
[12] Там же. С. 131–133, 137–139.
[13] Жукович П. Н. Сеймовая борьба православного западнорусского дворянства с церковной унией (до 1609 г.)… С. 212–214.
