«Эллины» или «ромеи»?
Греческая политика в межвоенный период – до эпохи «Режима Метаксаса» – «определялась глубоким и непримиримым внутренним расколом между сторонниками Элефтериоса Венизелоса (республиканцами) и роялистами. Это разделение, уходящее корнями в Первую мировую войну, парализовало политическую жизнь и привело к хронической нестабильности. Этот раскол был не только политическим, но затрагивал основы самосознания, что лучше всего иллюстрируется дебатами о языке: следует ли использовать народный язык (димотику) или искусственный литературный язык, близкий к классическому греческому (кафаревусу). Этот лингвистический конфликт отразил фундаментальный разрыв в самой идентичности нации, ещё больше усугубив политический паралич». [1]
Дело тут, конечно же, вовсе не в эстетике и не в противопоставлении «высокого штиля» различным версиям «народного языка» – вплоть до портовых жаргонов, приправленных лексикой, принесённой понтийскими греками, число которых достигало почти четверти населения тогдашней Эллады.
Дело в проблеме самоидентификации.
Что такое новое греческое государство? Что в нём от античной Эллады, а что – от Ромейской империи? И язык – в этом контексте – становился лишь знаменем. Одним из знамён внутренних противостояний, которых в Греции хватало с лихвой.
Так, языковые споры в начале ХХ века привели Грецию на грань смуты, когда знаменем протеста стал принятый Церковью греческий текст Писания, а непосредственным поводом стала попытка внедрения перевода Писания на «варварский» современный разговорный язык.
Проблема нам, русским, хорошо знакома, можно проводить различные параллели, вплоть до трагических событий Раскола XVII века.
Итак, для общественности невогреческого королевства стал вопрос: наследницей какой именно цивилизации является современная Греция: Эллады или Византии? Конечно же, в эпоху национального романтизма, именно национального подъёма, (но вовсе не религиозного) – значительно более понятной и привлекательной становится идея эллинского романтизма, а вовсе не византийской цивилизации. Наши предки ведь тоже в это самое почти что время (в конце XIX) приняли идеи и эстетику Руси допетровской – взамен официозной и безликой в национальном смысле государственной идеи, которая-то и ассоциировалась с идеей Третьего Рима. Хотя и не была таковой.
Что же говорить о греках?
Для которых цивилизация ромеев воспринималась так, как её принято было изображать в учебниках истории, написанных европейскими гуманистами. А ведь деятели греческой революции были воспитаны именно в пространстве европейской культуры. Вот и восприняли отношение к Византии как к чему-то, деградировавшему до такой степени, что стало лёгкой добычей азиатов. Которые-то и превратили мир Эллады в Османскую империю.
В целом, византизм – это то, что воспели наши русские славянофилы, а не то, чего жаждали патриоты Эллады, сражающиеся с турками. Византизм – это историософская концепция, которая оформилась в русской мысли XIX века. Так, Константин Леонтьев понимал византизм как особый тип теоцентрической культуры со своими чёткими началами: в религии – Православие, в государственном устройстве – самодержавие, в нравственности – акцент на вопросах спасения души, а не на земном благоденствии. Иными словами, византизм – это некий идеал, а не то, чем реально в истории была Византийская империя. «Романтический эллинизм» – это попытка романтизировать и эстетизировать античное наследие.
Пользуясь случаем, хотелось бы провести параллель между «младогреками» и «младотурками». «После создания Турецкой республики турецкая историография в отношении к Османской империи с лагом почти на 100 лет прошла путь аналогичный трансформации новоэллинского восприятия Империей Ромеев. Сначала, особенно в период классического кемализма 1925-1950 гг. – подчёркнуто негативное отношение к Османской империи как государству, в котором тюрки не имели значения, апелляции к сельджукскому прошлому и прошлому тюрок до завоевания Анатолии, а вместе с тем и фолькисторические попытки записать в турки индоевропейцев-хеттов. Но после празднования 500-летия завоевания Константинополя в 1953 г. начался процесс реабилитации османского наследия, перешедший в 1980-е гг. в “тюрко-османский синтез”, венцом которого стал Реджеп Эрдоган». [2]
Эллинизм и создание современной Греции
«Первые пятьдесят лет существования современного греческого государства (1830-1880) можно охарактеризовать как период «эллинизации» греческого языка. Действительно, «катаревуса» постепенно стал брать верх как язык администрации, газет и образования. Он обладал способностью принимать значительное морфологическое влияние и заимствования из древнегреческого языка. Это компромиссный вариант. Воспринял синтаксис народного языка и морфологию древнего.
…Интеллектуалы, поддерживающие архаизм, были более сильной стороной лингвистического спора, поскольку они присвоили себе символический авторитет эллинизма. Большинство из них – учёные, стремящиеся стать культурными лидерами нации. Следовательно, для них предметное обращение с классическим языком является признаком социальной обособленности, формы культурного богатства, политической позиции. Постепенная архаизация языка происходит в то время, когда стало модно восхвалять и имитировать классические модели. Археологи восстанавливают классические памятники, игнорируя римские и византийские.
Урбанисты проектировали города, следуя Гипподаму Милетскому. Архитекторы строят неоклассические здания. Именно эта классическая эстетическая идеология установила особенности национальной идеологии в XIX веке. Таким образом, господство «катаревуса» было одним из аспектов проекта эллинизации нации, согласно которому эллинизация означала желание подражать древним формам. Это также проявляется в создании эллинизированного ландшафта. (Когда здания, построенные в османскую и даже византийскую эпоху, сносятся, дабы не «портить» впечатление от сохранившихся руин античности, – прим П.Т.). Архаизирующий язык поддерживал эти цели, отдавая предпочтение классическому наследию в современной греческой культуре.
…Это неоклассическое настроение вступает в противоречие с памятью церкви и воспоминаниями о византийской эпохе. Как можно было бы приспособить религиозный опыт в новом идеологическом мире к классическим образам? После середины XIX века стало ощущаться, что архаизирующая идеология не полностью удовлетворяет потребности нации и что идея национального возрождения должна была быть заменена идеей национальной преемственности или сочетаться с ней – что привело к идее современного эллинизма». [3]
Детали языкового спора в Греции заслуживают отдельного рассказа, в контексте же разговора о политическом хаосе межвоенной Греции, важно отметить, что языковой вопрос неразрывно связан с вопросом формирования политической нации.
«Государство начинает расширять сферу своего вмешательства в общество; происходит переход от одной фазы, в которой национальная идеология является заботой элиты, к другой – от превращения масс в нацию. В греческом контексте эти элементы подталкивают язык к сфере государственной политики и превращают языковые нормы в поле политических и идеологических битв.
…«Димотикизм» находит отзывчивую аудиторию среди молодых интеллектуалов, которые тогда заигрывали с идеями радикальных перемен – от Маркса до Ницше. Несложно догадаться, почему это движение стало связано с большим разнообразием идеологических точек зрения: от социализма до антипарламентского национализма.
В этот период, дошедший до раздираемого войнами десятилетия 1912-1922 гг. димотикизм рассматривается как нечто более всеобъемлющее, нежели просто попытка языковой реформы. Для социалистов-димотикистов проблема в том, что катаревуса – это не только (якобы) «фальшивый язык», но и «ложная идеология, которая направлена на подчинение рабочего класса». Для них языковые изменения должны быть связаны с социальными».[4]
«Евангелика»
Доходило до явных столкновений. Так, в 1901 году студенты Афинского университета восстали против «евангелического» перевода, который инициировала королева Ольга. (Дочь великого князя Константина Николаевича Романова и его жены, принцессы Александры Саксен-Альтенбургской).
«Хотя так называемая Евангелика ни в коем случае не является попыткой свержения существующего общественного порядка, она важна хотя бы потому, что привела к отставке митрополита Афинского, увольнению начальника жандармерии и директора афинской полиции, а также к падению правительства Теотокиса. Нет никаких сомнений в том, что существовала «великая ревность» по поводу любых изменений в языке священного текста. Рассматриваемый как национальный стандарт, перевод Евангелий, помимо того, что оспаривал боговдохновенность текста, задел за живое национальное чувство греков». [5]
Спор между «эллинами» и «ромеями» позже был разрешён «Режимом Метаксаса». Но тогда, в начале века, идеологические противоречия были усилены потрясением от поражения в Первой греко-турецкой войне. Именно это событие стало катализатором брожений. Униженные и оскорблённые поражением в войне, греческие патриоты теперь не намерены были смиряться перед «всемогуществом британского влияния», якобы пытающегося руками «королевы-славянки» осуществить «протестантизацию греческой церкви».
Новые потрясения
Поражение в войне с турками («Малоазийская катастрофа») привело к масштабному кризису.
«Почти беспрерывный ряд войн с 1923 по 1923 подорвали хозяйство страны и поставили современную Грецию перед рядом исключительно трудных проблем, из которых следует, прежде всего, выделить следующие, как особо важные для современного состояния всего народного хозяйства Греции: 1) устройство более, чем миллиона беженцев из Малой Азии, 2) аграрный вопрос, ставший неотложным в виду начавшихся крестьянских волнений и захватов помещичьих земель, 3) затяжной финансовый кризис.
Массовое переселенческое движение, охватившее в общей сложности почти 2 млн. человек, явилось неизбежным источником осложнений для страны с пятимиллионным населением, притом только что вышедшей из неудачной войны с Турцией. Около половины всей массы беженцев принадлежало к городским жителям (ремесленники, квалифицированные рабочие, банковские и торговые служащие, моряки, лица свободных профессий) и осело в крупных городах, где сразу возник жилищный кризис и установилась безработица. Остальные беженцы являлись земледельцами, и проблема их расселения представляла ещё большие трудности, так как вызывал необходимость аграрной реформы; впрочем, задача эта значительно облегчалась наличием большого числа свободных земель, покинутых эмигрировавшими мусульманами и болгарами, что позволило в минимальной степени затрагивать интересы греческих помещиков». [6]
Хронология последовавших событий свидетельствует о полном хаосе.
В сентябре 1922 года группа офицеров во главе с популярным в среде солдат полковником Пластирасом по прозвищу «Кара Бибер» («Черный перец») подняла восстание, которое вскоре охватило всю страну. Восставшие добились вторичного отречения короля Константина как виновника катастрофы в Малой Азии. Был созван «чрезвычайный военный трибунал», который в результате двух недель судебного разбирательства обвинил в государственной измене, осудил и приговорил к смертной казни пятерых наиболее высокопоставленных членов свергнутого правительства, а также последнего греческого главнокомандующего в Малоазиатской кампании генерала. Уже через несколько часов после вынесения приговора (до его публикации) все были казнены. На трон был возведён старший сын Константина Георг II.
«Бурлящая солдатская и беженская масса грозила социальным переворотом. 20-27/VIII 1923 в Афинах происходила генеральная стачка. Выборы 16/ХII дали большинство республиканцам, и уже на следующий день правительство предложило Георгу II покинуть страну. Краткое возвращение Венизелоса к власти (4/I – 10/III 1924) лишь подтвердило факт его бессилия и полной утери им популярности; он снова покинул страну. 25/III 1924 состоялось провозглашение республики Учредительным собранием. Президентом республики избран был адм. Кундуриотис.
Папанастасиу, вождь радикальной левой либералов, которые после отъезда Венизелоса распались на ряд мелких группировок, образовал первый республиканский комитет, провёл аграрную реформу, начал разрабатывать рабочее законодательство и возобновил сношения с Советским Союзом, но англофильская буржуазия нашла его политику чересчур радикальной и выдвинула к власти вождя «консерваторов-либералов» Михалакопулоса (правое крыло венизелистов).
После смены ряда лидеров группировок крупной и средней буржуазии, задачей которых было выйти из послевоенного кризиса, не допустив революции, мелкая буржуазия, чаяния которой были обмануты и которая больше всего пострадала от экономической катастрофы, выдвинула военную диктатуру генерала Пангалоса, захватившего власть бескровным переворотом (летом 1925) сначала в качестве премьер-министра, затем президента республики (что было закреплено плебисцитом в апреле 1926). Придя к власти под очень «левыми» лозунгами, Пангалос не сумел по примеру Кемаль-паши в Турции найти для своего правления демократической социальной базы и национального содержания; его диктатура очень быстро выродилась в личную и пошла по линии наименьшего сопротивления – распродажа Греции иностранному капиталу (займы, монополии, концессии). Т.о. он восстановил против себя все слои населения и все политические партии, посодействовав также временному примирению венизелистов с антивенизелистами.
Франция воспользовалась затруднениями Пангалоса, чтобы вынудить у него необычайно далеко идущие уступки в пользу Югославии, получившей суверенитет в сербской зоне Салоникского порта и право транзита военных грузов и «вооружённых людей» в третьи страны, что обеспечивало военное снабжение французских вассалов – Чехо-Словакии, Польши и Румынии. Подписание этой конвенции вызвало единодушный взрыв общественного негодования. Англия же, видя, что возможность стратегического использования Салоник переходит к Франции, сделал всё необходимое, чтобы Пангалоса, в своё время ей очень близкого, возможно скорее убрать. В результате воздействия обоих факторов – внутреннего и внешнего – Пангалос был свергнут «народной революцией» ген. Кондилиса (август 1926). В декабре 1926 власть перешла в руки коалиционного министерства Заимиса, которое после ряда переформирований подготовило возвращение к власти Венизелоса (летом 1928).
Венизелос без труда восстановил собственную партию, сохранив ей название либеральной и, собрав голоса беженцев и вечно на что-то надеющейся мелкой буржуазии, одержал блестящую победу на августовских выборах…» [7]
В феврале 1934 года Греция вошла в состав Балканской Антанты, являвшейся инструментом французской политики на Балканах. Два участника Балканской Антанты – Югославия и Румыния – входили также в профранцузскую Малую Антанту (Чехословакия, Румыния, Югославия). Задачи Балканской Антанты: сохранение статус-кво в регионе.
В начале ноября 1935 года пост премьер-министра занял генерал Кондилис, возвратившийся к политической деятельности в роли лидера крайне правого крыла монархистов. Греция, истощённая экономическими неурядицами и уставшая от непрерывной чехарды правительств, поверила в то, что выходом станет упразднение республики и реставрация монархии.
3 ноября 1935 года был проведён референдум о восстановлении монархии, на котором подавляющим большинством голосов было поддержано предложение о реставрации. Уже 25 ноября король Георг вернулся в Афины из изгнания.
26 января 1936 года в результате выборов в парламент сложилась тупиковая ситуация: две противоборствующие фракции: венизелисты и роялисты получили соответственно 142 и 143 места. Это парализовало работу парламента.
Год спустя, в апреле 1936 года, Иоаннис Метаксас с одобрения короля установил диктаторское правление.
Режим Метаксаса. Коллективистский национализм
На основании того, что Метаксас проповедовал идеи, шедшие вразрез как с либерально-демократическим, так и с большевистским миропониманием, его припечатали как «фашиста». Впрочем, антифашисты не обнаружили в его идеях того, что могло бы позиционироваться в качестве нацизма, т.е. неприятия инородцев, и, вообще, какой бы то ни было дискриминации по расовому признаку. Поэтому в справочниках всегда присутствует оговорка: «Несмотря на влияние фашизма и нацизма, режим 4 августа не полностью совпадает с режимами нацистской Германии и фашистской Италии». Или так: «Несмотря на его открыто выраженные авторитарные взгляды, он никогда публично не восхвалял фашистские государства за рубежом ни до, ни после установления своей диктатуры».
Под «фашизмом» нередко подразумевается «вождизм», однако не следует размывать это понятие – в первую очередь ради того, чтобы на фоне «фашизмов» грека Метаксаса, португальца Салазара и югослава Лётича не меркли преступления нацистов Павелича и Гитлера с Гиммлером.
Национализм Метаксаса заключался не в унижении турок, славян и евреев, но в желании преодолеть разделение греческого народа. В первую очередь – расщепления политического. Новая цивилизация, которую предстояло создать, вскоре была определена как «Третья эллинская цивилизация», пришедшая на смену античной классической и византийской традициям и новый эллинский национализм должен сочетать в себе ценности Спарты с православными ценностями Ромейской империи.
Но, как это часто бывает, несмотря на то, что это было провозглашено одной из главных целей режима, идея, согласно которой греки стали бы «избранным народом, которому суждено цивилизовать мир», так и не была в достаточной мере наполнена предметным содержанием.
Вместе с тем, неверным является утверждение, будто бы Метаксасис якобы «балансировал» между эллинским язычеством и византийской православностью. Да, диктатор восхищался Спартой, но речь шла о наглядном примере воспитания силы духа, а не в пропаганде неких культов или же возвращении к дохристианской картине мира, дохристианскому пониманию ответов на Главный Вопросы бытия. Назвать «неоязычеством» включение фольклорного элемента в военные парады… является, несомненно, просто проявлением непонимания того: что язычество заключается во вполне определённом духовно-мистическом настрое, а вовсе не в культивировании неких элементов фольклора.
Германский нацизм в духовном смысле являлся крайним воплощением идей “мистического романтизма”, т.е. представлением, будто носители духа Высшей расы – это именно те, кто «не тварь дрожащая, но право имеют». Ничего подобного идеям германских нацистов у греческого «фашиста» Метаксаса не было и в помине. В своём обращении к нации Метаксас призывал к самоконтролю «как это понимали спартанцы», то есть к сознательному и добровольному самоограничению и подчинению государству, что даёт человеку большую, но «дисциплинированную свободу». Именно этого не хватало Греции на протяжении последних 100 лет.
Метаксас объединил эту концепцию с антиматериалистическим и антииндивидуалистическим идеализмом, чтобы придать сильный этический характер образцовому обществу и цивилизации, которые он представлял. В этой строгой и моралистической модели труд стал ещё одним неотъемлемым компонентом – не просто как обязанность, а как «Божье благословение для людей» с духовным содержанием, которое «делает нас независимыми и свободными». Идея была ясна. Каждый гражданин Греции должен работать; здесь нет места бездельникам, потому что «наш девиз — порядок, дисциплина и труд!»
Важным аспектом его националистической идеологии является «коллективистский национализм». Этот принцип, тесно связанный с идеей национального возрождения, переосмыслял положение человека в обществе и нации и призывал к добровольному принятию непростого бремени.
«В основе лежала органическая концепция государства, которое считалось «живым организмом», силой, обладающей независимым существованием и интересами, основанной на идее «организованной национальной массы».
Все внутренние конфликты, например, между государством и обществом, будут устранены. Причина в том, что органическое целое теперь – это само общество, которое, будучи однородной единицей, фактически представляет собой нацию. В свою очередь, нация будет представлена новым национальным государством. Индивид должен слиться с целым, а его собственная воля должна быть подчинена воле нации. Никто не будет абсолютно свободен, и ни один индивид не сможет существовать вне государства.
Все являлось частью государства, через которое выражалась воля греческого народа. И эта коллективная национальная воля выходила за рамки настоящего и была независима от живых представителей нации, поскольку представляла волю не только этой эпохи, но и людей, живших на протяжении тысячелетий. Более того, люди должны были подчинять свои интересы и подавлять собственные желания и эгоизм ради общего блага нации; только так они могли стать могущественными и, следовательно, свободными. Слившись с целым, они сделали бы его могущественным и свободным, и эти два качества, в свою очередь, перешли бы к отдельным членам, но всегда в рамках целого. Другими словами, только слияние целого с нацией может принести настоящую свободу, и только через этот процесс можно достичь самореализации». [10]
Его излюбленная концепция astikon kathestos (гражданской элиты) или astiki taxis (гражданского класса) обрела новый контекст, призванный служить делу национального единства. Представители «гражданского класса» должны быть собранными, трудолюбивыми и воинственными. Быть полной противоположностью того, что является идеалом либерально-демократического общества потребления. «Астикон катестос» должен был охватить и объединить всех национально мыслящих греков, и «Новое государство» представляло их интересы без каких-либо различий или привилегий.
Поддержка Метаксасом трудового класса
«Ради этого единства и считая социальную рознь «величайшим несчастьем, которое может постичь страну», он уделял особое внимание налаживанию сотрудничества между капиталом и трудом. По сути, капитал рассматривался как накопленный труд и признавался необходимым до тех пор, пока им правильно распоряжались на благо общества. Его социальная роль ещё больше подчеркивалась теми жертвами, которых от него требовали ради обеспечения единства. Но помимо этого необходимого сотрудничества, которого требовал от капитала Метаксас, он обрушивал самые суровые обвинения на плутократов и высшие классы, упрекая их, помимо прочего, в уклонении от уплаты налогов, спекуляции и политическом оппортунизме.
Несмотря на то, что Метаксас был связан с системой, которую он не мог кардинально изменить в сложившихся обстоятельствах – главным образом из-за внешнего кризиса, – его симпатии, похоже, были на стороне крестьян и рабочих. Метаксас, казалось, относился к ним с особым вниманием, особенно в своих публичных заявлениях. Их неоднократно называли «столпами нации» или «общества», а диктатор не раз заявлял, что режим «Четвертого августа» был создан для их блага.
Он особенно льстил рабочим, которых часто называл «коллегами» или «товарищами». «Четвертое августа» было «рабочим режимом», основанным на «национальном, астики, рабочем обществе». 1 мая 1940 года он объявил Национальным днём труда и произнёс по этому случаю свою самую длинную речь на митинге рабочих.
С другой стороны, его симпатии к крестьянам были связаны с возвращением к истокам и сохранением традиций. Сельские жители считались «чистыми» образцами «нашей расы», хранителями национального наследия, не подверженными влиянию, которому подвергались горожане.
На практике такое отношение Метаксаса выражалось в политических мерах, носивших ярко выраженный популистский характер. Соответственно, он приступил к реализации довольно масштабной программы социального обеспечения и экономических мер в интересах бедных слоев населения. Наиболее важные меры включали, во-первых, в сфере сельскохозяйственной политики, мораторий на долги фермеров (Закон 6771 1937 года), предоставление полного права собственности на землю, выделенную беженцам (Закон 18221 1939 года), и отмену налога на производство оливкового масла (Закон 14621 1938 года).
Меры в сфере труда включали заключение коллективных трудовых договоров и введение обязательного арбитража для разрешения трудовых споров (Закон 8661 от 1937 года), введение восьмичасового рабочего дня (Закон 547 от 1937 года), установление минимальной заработной платы, применение Закона о социальном обеспечении (Закон 62981 от 1934 года), создание Организации социального обеспечения к концу 1936 года, а также меры по борьбе с безработицей, в том числе создание государственного агентства по трудоустройству. Рабочий центр также был основан как организация, призванная заботиться о жилье, досуге и культурном развитии рабочих.
Большинство этих законов о труде так и не были полностью реализованы во время правления Метаксаса. Они предполагали проведение масштабных институциональных и экономических реформ, к которым диктатор, судя по всему, не был склонен в столь кризисные времена. В результате вышеупомянутые законы так и остались на стадии разработки и принесли лишь ограниченные выгоды для экономики страны». [11]
Ещё одним аспектом этой политики было отношение Метаксаса к языковому вопросу. Вся проблема неразрывно связана с политикой: «консерваторы используют кафаревусу, а «прогрессисты» – демотику.
Метаксас полагал, что со временем разрешится окончательным их слиянием. Однако, он отдавал предпочтение демотике, распорядившись строго соблюдать директиву образовательной программы об изучении «демотического» диалекта в начальных школах и учредил комитет для составления его грамматики. Выступая на митингах, он сам использовал если не совсем уж «народный», то, по крайней мере, очень близкий к нему язык.
Кроме того, Метаксас решительно боролся с тамошним «блатняком», «ремпетикой» (ρεμπέτικα). Речь идёт о наполненной жаргоном и турецкими словечками песенной субкультуре воров и наркоманов.
Корпоративизм
Метаксас пытался заложить основы такого общества, которое было бы свободно от культа эгоизма и классовой борьбы. Выход виделся ему в построении т.н. «корпоративного государства», которое, согласно его представлениям, и станет воплощением социальной и национальной солидарности. В качестве социально-экономических ячеек должны были стать местные сообщества, т.е. центры локальной жизнедеятельности, культуры и достатка. Производственники должны были организовывать кооперативы по примеру уже существующих на тот момент сельскохозяйственных кооперативов, которые должны были стать основой такого порядка
«Эта идея зародилась в первые дни существования режима, но тогда это был лишь смутный намек на «новую систему представительства». Однако вскоре Метаксас стал высказываться более конкретно. Сначала он говорил о «совместном структурировании общества в систему национального представительства», а затем подробно описал, как интересы экономических классов будут выражаться через два органа: Большой совет национального труда и Ассамблею профессий.
22 ноября 1936 года Константин Завицианос, заместитель премьер-министра и министр финансов, опубликовал подробную информацию о горизонтальной (по отраслям производства), а не вертикальной (по социальному классу) синдикалистской организации. Тем не менее, несмотря на первоначальный энтузиазм, вызванный тем, что корпоративное государство было объявлено одной из главных целей правительства, упоминания о нём постепенно сошли на нет, и никаких подробностей больше не приводилось.
Судя по всему, от этого плана временно отказались, и от него остался только акцент на сельскохозяйственных кооперативах. По всей вероятности, решительное неприятие корпоративизма со стороны короля, а также внешний кризис, который не позволял проводить столь радикальные внутренние изменения или экспериментировать, побудили Метаксаса отложить этот вопрос, но не забыть о нем полностью». [12]
Патернализм и работа с молодёжью. Место Церкви в идеологии
В отличие от «фюрера германского народа» Метаксас выглядел не вождём, доводящим и себя, и окружающих до состояния нервного исступления, но «отцом нации». Публичные рассуждения о бедах и радостях простого народа пожилой диктатор произносил мягким отеческим тоном.
Идеальным выходом таких чувств стал Национальный Союз Молодёжи (EON), организация сочетавшая в себе как молодёжный дух, так и народное происхождение большинства её членов.
На первом съезде EON 5 января 1939 года Метаксас сформулировал идеалы, по поводу которых «не должно быть никаких дискуссий»: Король, Отечество, Вера, Возрождение Греции.
Вскоре целью организации было открыто провозглашено воплощение нового государственного духа, «института, призванного войти в жизнь государства, чтобы прочувствовать, понять, полюбить и продолжить его», а её членов обучали «идеологии, на которой основано новое государство».
«Это была самая последовательная попытка создать силу, преданную режиму и принципам Нового государства. Это была также попытка воплотить в жизнь идеализированное представление о молодёжи и, в более широком смысле, о новой стране, какой её хотел видеть Метаксас: молодой, воинственной, патриотичной, дисциплинированной, преданной делу, эгалитарной, не индивидуалистической, возвышенной и добродетельной. EON отражала главное стремление Метаксаса к будущему нации и потому стала одним из его главных проектов.
EON была создана вскоре после установления диктатуры в соответствии с законом № 334 от 7 октября 1936 года, и Метаксас сразу же начал определять её цели. Изначально это была всего лишь «молодежная организация для укрепления солидарности между товарищами». Однако по мере роста EON Метаксас стал требовать от её членов дисциплины более строгой, чем военная, и преданности принципам Нового государства «на всю жизнь».
Таким образом, члены EON должны были служить «образцом чести и долга», потому что «наша организация состоит из молодых борцов, осознающих необходимость борьбы и победы». В 1938 году после конфликта с министром образования Метаксас взял под личный контроль работу этого министерства, и пытался «держать руку на пульсе» всего, связанного с проблемами греческой молодёжи в целом.
К концу 1939 года членство в EON стало практически обязательным для молодёжи, и другие молодёжные организации, такие как бойскауты и трудовые батальоны, объединились с ним. В это время положение Метаксаса было прочным. Декларируемое им мировоззрение стало целостной системой, и была запущена программа «Третья эллинская цивилизация». С конца 1939 года и до самой кончины диктатора директивы для EON включали основные составляющие идеологии режима: единство, солидарность, равенство, упорный труд во имя Новой Греции и, наконец, самопожертвование, а также борьба за высшие национальные идеалы и реализацию «Третьей эллинской цивилизации».
Наконец, следует упомянуть об отношении Метаксаса к двум фундаментальным ценностям греческого общества – Церкви и семье. Обе ценности признавались и высоко ценились, но занимали второстепенное место в шкале приоритетов. В частности, религия, которая всегда занимала центральное место в духовной жизни греков, теперь отошла на второй план, уступив идеалу национализма. Эта тенденция зародилась в трудах основоположников правого движения, которые воздерживались от включения религии в свои доктрины и сохраняли безразличное отношение к церкви.
Некоторые из них, такие как Периклис Яннопулос или Д. Даниилидис, пошли дальше и заняли твёрдую позицию в отношении того, что они считали, во-первых, конфликтом между восточнохристианским православным духом и греческой традицией, а во-вторых, борьбой за лояльность между нацией и религией. Они безоговорочно отдавали предпочтение идее нации и были преданы ей, и хотя они воздерживались от выражения своих взглядов на религию, их комментарии о церкви часто были весьма резкими. В межвоенный период религия и церковь никогда не подвергались нападкам, но и не были предметом особого интереса, особенно в политике.
Как следует из его дневника, Метаксас был набожным человеком, и религия играла немалую роль в его мировоззрении как до, так и во время его диктатуры. Он заявлял, что православная церковь «никогда не была отделена от нации» и что EON была «христианской организацией».
Но нация всегда была для него превыше всего. Диктатура была установлена для спасения Отечества, Веры и Семьи – именно в таком порядке, – и молодёжь должна была сначала стать «настоящими греками», а затем проникнуться «религиозными чувствами», чтобы стать «греческими христианами». При определении целей EON на первом месте стояли король и Отечество, на втором – религия и семья.
В черновике конституции, который он подготовил в последние месяцы своей жизни, религия упоминалась лишь вскользь. Точно так же Бог никогда не фигурировал ни в одном из девизов или гимнов режима или Национал-ориенталистского движения, которые, напротив, изобиловали националистическими лозунгами. Единственная запись в дневнике Метаксаса за время его правления, касающаяся Церкви, содержит отрицание: «Мне нет дела до Церкви». Его последующее личное участие в выборах примата было вызвано тем, что он почувствовал, что весь этот вопрос стал вызовом его авторитету.
Семья, в свою очередь, была признана «институтом, тесно связанным с существованием греческого общества», «базовой ячейкой» которого. Но Метаксас также считал семью одним из главных источников недовольства режимом и особенно Национальным союзом, поскольку родители видели в этой молодежной организации влияние и преданность, которые бросали вызов их собственным. Метаксас критиковал чрезмерно опекающих родителей, которые считали, что их дети «суждены лишь для того, чтобы делать их счастливыми», тем самым ограничивая роль молодежи в обществе, а также тех родителей, которые «идолопоклонничают» перед своими детьми, изливая на них «чрезмерное обожание».
В борьбе за лояльность молодежи между семьей и государством диктатор отдал предпочтение последнему: родители всегда должны быть готовы «с гордостью отдать своих детей на служение Отечеству и обществу», потому что «ребенок — это не предмет домашней обстановки… он принадлежит Греции». Однако в знак признания важности семьи и её сохранения он, в конце концов, попросил родителей о сотрудничестве и помощи». [13]
Третья Эллинская Цивилизация
И, всё же, вопрос отношения Режима Метаксаса к Православию не так прост. Всё-таки, Церковь для идеолога Третьей цивилизации – это не просто «одна из скреп».
В русской православной мысли существует устойчивое отношение ко Второму Риму – Византии – как к цивилизации, которая представляла собою наполнение христианским духом тело первого Рима, античного. Но Метаксас, по всей вероятности, мыслил иначе. Он разделял общепринятое тогда в среде греческих романтиков-националистов мнение, что Византия – это не «наполнение христианскими смыслами античного Рима», но вытеснение наследия античной Эллады православной культурой. Теперь же, полагал идеолог Третьей Эллинской Цивилизации, и надлежит наполнить культуру возрождённой Эллады православным духом.
Т.е. Метаксас был убеждён в том, что миссия современной ему Греции состоит в том, чтобы свершить то, чего не смогли (и не собирались) свершать византийцы.
Любопытно, что, в отличие от Третьего Рейха Гитлера и Третьего Рима Муссолини (Третий Фашистский Рим после Имперского и Папского), у Третьей Эллинской Цивилизации никогда не было завоевательных устремлений.
В истинно античном духе Третья эллинская цивилизация была цивилизацией, основанной на превосходящей все остальные философии, более продвинутых технологиях, художественных начинаниях и новаторских изобретениях, которые сами по себе естественным образом распространяли эллинский дух по всему миру. Однажды он заявил: «Наша новая цивилизация будет стремиться не к расширению, а к интенсивности, не к захвату территорий, а к силе нашего духа».
Такой подход соответствовал пренебрежительному отношению Метаксаса к «Великой идее» – идее территориальной «Великой Греции», которая объединила бы все исторические греческие земли, от Северного Эпира до Малой Азии и Кипра. На самом деле, утверждал Метаксас, неудавшееся вторжение Греции в Малую Азию в 1922 году (которое обернулось катастрофой) было свидетельством того, что концепция «Великой идеи» должна быть не географической, а культурной.
«Теперь я призываю вас смотреть в будущее; и поскольку вы не можете жить без идеалов, то единственный подходящий для вас идеал – это эллинская идея. Сама Великая идея не потерпела крах, провалилась лишь попытка её территориального воплощения. Греко-византийское восприятие этой идеи потерпело крах, но не её древняя форма – эллинизм. В конечном счёте я расхожусь с Венизелосом во взглядах на понимание, смысл, значение и форму эллинской идеи».
Таким образом, Метаксас противопоставлял территориальный и империалистический подход «Великой идеи» духовному подходу Древней Греции, которая имела рыхлую и изменчивую географию (и почти никогда не была единой), но оказала огромное влияние на историю человечества.
Теоретики «Четвертого августа» особенно подчёркивали концепцию «нации» как источника власти, не отождествляя её с «греческим народом», а рассматривая как отдельную трансцендентную сущность, стоящую над народом.
На теоретическом уровне «Третья эллинская цивилизация» представляла собой духовное творение, которое должно было принадлежать исключительно грекам. «Мы хотим создать чисто греческую цивилизацию», Иоаннис Метаксас заявил аудитории во время выступления в Комотини 7 октября 1936 года. «Нам не нужны чужие культуры. Нам нужна наша цивилизация, которая возвысит нас над другими культурами этого уголка Европы».
«Третья эллинская цивилизация» представляла собой отказ от «чужих нравов и обычаев», новое крещение «прекрасными греческими традициями» и возвращение к «вечным истокам» эллинизма, сочетающего в себе лучшие элементы греческой античности и византийской традиции.
Чтобы облегчить непосильную задачу по преодолению феноменального греческого прошлого, Метаксас апеллировал к амбициям: «Пусть наши прежние греческие цивилизации не пугают вас… Вы усовершенствуете – эллинистическую цивилизацию… А у вас, современных греков, разве нет стремления создать собственную цивилизацию, основанную на двух других – античной и средневековой греческой? Разве вам не нравится такой высший идеал и первостепенная цель?»
Во время своего выступления в периферийном управлении EON в Янине 13 июня 1937 года Метаксас заявил: «Отныне вы должны тщательно готовиться к своей роли. Вы зажжёте огонь Третьей эллинской цивилизации. Первая ушла в прошлое, и вы не можете вернуть её, да и не ваша это задача. Первой греческой цивилизацией была Древняя Греция. Это была культура с великим духом. Но ей не хватало религиозной веры». Затем пришла вторая греческая цивилизация (Византийская империя). Возможно, она не принесла великих свершений. Но у неё была глубокая религиозная вера. И вот теперь вы приходите и, опираясь на обе эти культуры и на очень глубокую религиозную веру, смотрите, как созерцать труды великих предков, подражая им в рамках нашей христианской веры».
Хотя концепция Третьей эллинской цивилизации занимала центральное место в идеологии государства «Четвертого августа», относительно короткий период пребывания Иоанниса Метаксаса у власти не позволил глубже проработать эту концепцию. Кроме того, поскольку она была по сути теоретической, этот идеологический конструкт оказал незначительное влияние на подавляющее большинство греческого народа». [14]
Впрочем, Метаксас оказался достаточно практичным политиком, чтобы уранополитической идее ромейской цивилизации Второго Рима (в понимании греков – Второй Эллады) противопоставить национальную идею Третьей Эллады. И при этом избежать тех болезней, которые присущи были как фашистам Италии – с их идолопоклонству Государству (как высшей ценности), так и нацистам Рейха – с их идолопоклонству Духу Крови.
10 достижений «Режима Метаксаса»
1-е: Стабилизация политической ситуации в Греции
Режим Метаксаса обеспечил политическую стабильность после многих лет потрясений.
2-е: Национальное единство
В условиях стабильности Метаксас смог преодолеть раскол в обществе, а успехи в культурной и экономической политике лишили радикалов всех мастей социальной базы.
3-е: Культурные и образовательные реформы
Метаксас проводил политику, направленную на формирование греческой идентичности, в том числе реформировал систему образования. Режим пересмотрел школьные программы, сделав упор на греческую историю, язык и патриотизм.
4-е: Трудовые права и защита работников
Несмотря на то, что Метаксас был политиком правого толка, он принимал различные меры для защиты людей труда. Это включало установление минимальной заработной платы, ограничение продолжительности рабочего дня и введение обязательного арбитража в трудовых спорах. Для того времени эти меры по защите прав трудящихся были весьма прогрессивными.
5-е: Реформы в сфере социального обеспечения
Режим Метаксаса провёл комплексные реформы в сфере социального обеспечения, что позволило обеспечить работников пенсиями и социальным страхованием.
6-е: Экономическое развитие
Правительство Метаксаса вкладывало значительные средства в инфраструктурные проекты, уделяя особое внимание строительству дорог, мостов и общественных сооружений. Режим также впервые сделал индустрию туризма в Греции официальным направлением государственной политики.
7-е: Сельскохозяйственные реформы
Режим способствовал развитию сельского хозяйства, проводя реформы, направленные на повышение производительности и поддержку сельского населения. Он предоставлял субсидии, улучшал ирригационные системы и внедрял современные методы ведения сельского хозяйства для увеличения производства, что было крайне важно для преимущественно аграрной экономики.
8-е: Военная модернизация
Одним из самых значительных достижений Метаксаса было укрепление греческой армии в преддверии войны в Европе, что сыграло решающую роль в успешной обороне от итальянского вторжения в 1940 году. Его стратегические планы обороны, особенно укрепления вдоль болгарской границы (получившие соответствующее название «Линия Метаксаса»), сыграли ключевую роль в задержке наступления стран Оси и защите Греции от быстрой оккупации.
9-е: Сильная доктрина национальной обороны
Следствием возросшей военной мощи стало то, что 28 октября 1940 года («День НЕТ!») Метаксас на правах сильного отверг итальянский ультиматум, в результате Греция во Второй мировой войне оказалась на стороне союзников.
10-е: Нейтралитет и дипломатический маневр
До начала Второй мировой войны Метаксас успешно сохранял нейтралитет Греции, лавируя в сложной международной ситуации и балансируя в отношениях с Италией, Германией и северо-атлантическими союзниками. [15]
Характер «Режима Метаксаса»
Некоторые элементы идеологии Метаксаса близки тому, что принято называть фашистской идеологией. В нашей культуре под «фашистской идеологией» обычно подразумеваются человеконенавистничество, присущее нацистам Третьего Рейха, клеро-нацистам Независимой Державы Хорватской, антисемитам Румынии.
Ничего подобного в Греции Метаксаса не было. И быть не могло.
А ругают его «фашистом» те, кто считает, что средства «мягкого насилия», применяемое для поддержания ценностей общества потребления – есть нечто, несравненно более демократичное, нежели элементы «жёсткого насилия», которые применяются в деле утверждения в обществе того уклада, который соответствует утопическим идеалам «коллективистского национализма».
В случае Метаксаса речь идёт о концепции «дисциплинированной свободы», принципом социальной солидарности и внутреннего единства в противовес классовой борьбе, признанием частной собственности «социальной функцией», а труда – общественным долгом.
Все это составляло основу идеологии Метаксаса и фашистских режимов.
Вновь повторим: даже самые догматичные из канонических демократов вынуждены признать, что к сходству «Режима Метаксаса с фашистскими режимами, следует относиться с некоторыми оговорками».
«На самом деле эти оговорки существенно меняют первоначальное впечатление о правлении Метаксаса.
Идеология режима «Четвертого августа» так и не оформилась в целостную систему.
Не было создано ни одной официальной партии, которая могла бы служить проводником идеологии.
Из-за отсутствия как целостности системы, так и подходящих институтов, через которые она могла бы выражаться, идеология режима не могла распространяться в широких масштабах, и не было предпринято ни одной реальной попытки использовать её в качестве основы для официальной и эффективной идеологической обработки. В Греции никогда не было публичных проявлений идеологической приверженности, основанных на массовом эмоциональном вовлечении (массовой истерии).
Несмотря на внешнюю атрибутику «Трудовых батальонов» и EON, и используемые ими лозунги, на практике воинственности и идеологической мобилизации в поддержку режима было немного. Во многом это было связано с вышеупомянутым отсутствием официальной партии, которая могла бы стать проводником такого духа или движущей силой соответствующего активизма.
Кроме того, режим не был абсолютно тоталитарным в строгом смысле этого слова. Несмотря на то, что нация была возведена в ранг высшей ценности и отождествлялась с режимом, от греков не требовалось полной лояльности к нему.
Кроме того, было мало свидетельств «принципа фюрерства»: образ Метаксаса был отеческим и благожелательным, и сам диктатор сознательно создавал именно такой образ». [16]
Наконец, в идее «Третьей Эллинской Цивилизации» нет ни культа Крови, ни культа Почвы. Ни превращения идеологии в квазирелигию.
Однако же, есть некое мессианство, попытка стать образцом того, каким может стать общество, построенное не по принципу рыночных отношений, но по принципу Семьи, общество, которое могло бы стать воплощением христианского отношения к жизни. И избранничество «эллинской расы» заключалось не в пренебрежительном отношении к иноверцам и инородцам, но в том, чтобы стать, с Божией помощью, неким примером для подражания.
Некоторые аспекты режима на самом деле не были специфически фашистскими, но, скорее, представляли собой общие черты диктаторских режимов в целом. К ним, конечно же, относятся антипарламентаризм с сопутствующими антииндивидуализмом и антилиберализмом, методы и практика подавление прав личности, присущие полицейскому государству. Жёсткая цензура, контроль СМИ, – всё это, конечно же, весьма отличается от того, к чему приучают идеологи радикального либерализма. Однако всё это – ещё не фашизм.
Потому что если называть любое авторитарное общество с нерыночной экономикой «фашистским», то мы утратим внятные критерии того – что является «фашизмом», и станем – вслед за некоторыми представителями демократического сообщества – разбрасываться этим понятием, неуклонно обесценивая его. А вслед за этим произойдет и психологическое привыкания, а затем и переосмысление отношения к действительно великим злодеям, великие злодеяния просто поблекнут, точнее, выцветут.
Убеждён, что говоря о режиме Метаксаса это – один из самых важных выводов, ибо вывод этот касается не только осмысления деталей истории стран Балканского полуострова, но касается вопросов злобы дня сего.
Если мы не хотим утраты силы слова, превращения сильных понятий, всё ещё способных трогать до глубины души, не хотим того, чтобы нас самих записали в «фашисты», то должны прекратить употреблять эту демшизовую абракадабру, когда понятия превращаются в род оценочной лексики.
Или давайте наберёмся смелости и скажем, что нацизм и фашизм – совершенно разные явления, хотя и родственные по ряду признаков. И то, что у нас принято называть «преступлениями фашизма», на самом деле являются преступлениями нацизма.
Но обществу трудно будет принять такие вещи, поэтому, полагаю, проще прекратить обзывать «фашистскими» те идеологии, которые при всей своей антидемократичности, всё-таки, не проповедовали ничего явно человеконенавистнического, не устраивали геноцида и даже не призывали к нему.
Не всякое тоталитарное общество является фашистским. Не всякий диктатор непременно является разновидностью фюрера. Не всякая проповедь национального возрождения непременно оканчивается концентрационными лагерями. Греция Метаксаса тому пример. И не только Греция.
Вывод
Что можно считать доминирующим характером правления Метаксаса?
«Сам диктатор — опять же в своих последних заметках — утверждает, что после 4 августа 1936 года Греция стала «антикоммунистическим, антипарламентским, тоталитарным государством, в основе которого лежали интересы рабочих и крестьян и, следовательно, которое было антиплутократическим… где, кроме того, не было сформировано правящей партии».
Если такова была концепция и замысел Метаксаса в отношении режима, то это было очень точное его описание. Но все эти качества указывают не столько на фашистское государство, сколько на государство новых правых. На самом деле правление Метаксаса лучше всего можно охарактеризовать как патерналистскую диктатуру новых правых, которая так и не стала фашистской. Особенности, подтверждающие эту точку зрения, включают отличительный популизм в политике и идеологии с акцентом на фермерах и рабочих как “столпах” нации и сопутствующий им антикапиталистический и антиплутократический подтекст; воинствующий национализм, концентрирующийся на возрождении нации; отсутствие официальной государственной партии и вместо неё усилия по созданию всеобъемлющего движения, где “партия принадлежит народу”, главенство внутреннего социального единства в расширенном и приемлемом astikon kathestos, а также оппозицию коммунизму и парламентаризму в целом, основания для их раскола; радикализм, умеренный в социальной политике, но более далеко идущий в политических инновациях с предполагаемой новой системой представительства.
Все это, несомненно, является признаками «новых правых», и «Четвертое августа», скорее всего, следует отнести к этому движению». [17]
Путь Греции к диктатуре был результатом полного истощения и неспособности парламентской системы преодолеть собственные разногласия. В атмосфере политического паралича авторитарное решение стало приемлемым для ключевых действующих лиц власти, прежде всего для монарха и армии, которые видели в нем выход из кризиса.
Продолжение следует.
Источники:
[1] Слом демократије на Балкану у међуратном периоду; https://zemat24.wordpress.com/2025/10/17/balkan-1918-1939/
[2] Эллинизм и византизм в XIX веке;
https://dzen.ru/a/ZtSgtX7Z8xqfEJVp
[3] Антонис Лиакос (Атина). Елинизмът създаването на съвременна Гърция // Балканските идентичности в Българската култура;
[4] там же;
[5] Philip Carabott. Politics, Orthodoxy And The Language Question In Greece The Gospel Riots Of November 1901 // Joumal of Mediterranean Studies, 1993: ISSN: 10163476 V61.3, No. 1: 117-138
[6] Н.А. Рославец. Греция // Большая Советская Энциклопедия, Т.19, — М.: Акционерное общество «Советская Энциклопедия», 1930. Столбцы 222-223
[7] Там же, столбцы 264-265
[8] Andreas Markessinis. Pagan influences in the Metaxas regime
https://metaxas-project.com/pagan-influences-in-the-metaxas-regime
[9] Протоиерей (Флоровский) Георгий Васильевич. Пути Русского Богословия. Часть II. Стр. 31;
[10] In The Metaxas Dictatorship: Aspects of Greece 1936-1940, edited by Robin Higham and Thanos Veremis, 147-78. Athens: The Hellenic Foundation for Defense and Foreign Policy, 1993;
https://metaxas-project.com/ideology-metaxas-regime
[11] там же;
[12] там же;
[13] там же;
[14] The Third Hellenic Civilization; https://metaxas-project.com/third-hellenic-civilization/
[15] Andreas Markessinis. The top 10 achievements of the Metaxas government;
https://metaxas-project.com/top-10-achievements-metaxas-government-greece
[16] In The Metaxas Dictatorship: Aspects of Greece 1936-1940, edited by Robin Higham and Thanos Veremis…;
[17] там же.
