Исключительно важное место в литературном наследии И. Наумовича занимает описание образа жизни, умонастроений и менталитета галицко-русского униатского духовенства, которое в условиях длительного отсутствия собственной элиты, полонизированной еще в XV-XVII вв., играло у галицких русинов роль ведущей интеллектуальной прослойки, а также главных носителей и выразителей национального самосознания. Достоверность и аутентичность образов галицко-русских униатских священников на страницах произведений Наумовича не вызывает сомнений, поскольку он сам длительное время являлся униатским священником и возглавлял крупный церковный приход, пользуясь большим уважением как среди местного галицко-русского духовенства, так и среди крестьян.
В рассказе «Отец и дети», название которого, судя по всему, было навеяно творчеством И.С. Тургенева, Наумович повествует об остром мировоззренческом конфликте галицко-русского униатского священника-традиционалиста отца Димитрия, убежденного сторонника общерусского единства и носителя общерусского самосознания и его сына Федора, студента, который, обучаясь во Львове, стал поклонником украинофильских идей, выражавшихся в тезисе о цивилизационной чуждости великороссов и малороссов.
Тяжело переживая духовное перерождение своего сына и делясь с супругой своими мыслями по поводу причин столь радикального изменения его мировоззренческих позиций, о. Димитрий в заочной полемике утверждает, что его сын «перечитал сочинения Шевченки и воюет выдержками из него, утверждая, что не одна Русь на свете, а две. Но почему не двадцать? – спрошу я его. – Ведь когда-то были поляне, древляне, северяне и т.д. – и все это была Русь. Как можно теперь делить Русь на московскую и нашу Галицкую, если у нас в Галичине существует несколько наречий? Если уж анатомировать, – восклицал о. Димитрий, полемизируя со своим сыном-украинофилом, – то надо быть последовательным и доводить дело до последней жилки!» [Наумович, 1914, с. 135][1].
Супруга о. Димитрия полностью солидаризировалась с его мыслями, высказав собственный, весьма критический взгляд на протоукраинское движение в Галиции. По ее словам, «увлечение Украйной – ребячество, мечта, не имеющая никакой будущности… Когда Федор станет самостоятельным человеком и присмотрится к жизни, он узнает, что наш малорусский язык чересчур ополячен, крайне беден, и совершенно недостаточен для того, чтобы он мог теперь, при существовании богатейшей общерусской литературы, приобрести себе какое-нибудь значение в свете…» [Наумович, 1914, с. 135][2].
Подобные взгляды были распространены среди широких кругов галицко-русской интеллигенции, которая отдавала себе отчет в негативных культурно-языковых последствиях многовековой полонизаторской политики Речи Посполитой. Так, печатный орган галицко-русской общественности авторитетная львовская газета «Слово» писала в 1884 г.: «Наша Западная Русь, отторгнутая от своего исторического средоточия, подчинилась вредному влиянию. Мы пришли в политическом, церковном, социальном, нравственном и языковом отношениях в ужасное расстройство… Наш простонародный говор не чистый, но испорченный заимствованиями чужих слов и форм, русскому языку не свойственных…» [Слово, 3(15) января 1884, ч. 1, с. 1][3]. Именно по этой причине галицко-русские будители, вопреки многочисленным административным запретам со стороны австрийских властей, продолжали ориентироваться на церковно-славянское языковое наследие и русский литературный язык.
Примечательно, что аналогичные проблемы с собственными детьми имели и другие греко-католические священники в Галиции. По грустному признанию одного униатского священника – знакомого о. Димитрия, «страшно становиться подумать, что отец – одних убеждений, а сын – других. У меня также есть сын, но боюсь за него, потому что не знаю, какого русского из него сделают в школе…» [Наумович, 1914, с. 169][4].
Cудя по выразительным диалогам литературных героев И. Наумовича, школа и австрийская система образования в целом были предметом растущего беспокойства галицко-русской интеллигенции, которая не без оснований усматривала в них эффективное орудие денационализации и украинизации галицких русинов. «Теперь такие времена настали, – делится своими мыслями один из собеседников о. Димитрия, – что в русской школе, если кто из учеников осмелится написать русское слово «надежда» (слово чисто народное, а не заимствованное из польского «надѣя»), то это слово подчеркивают как «церковщину» и засчитывают бедному ребенку за ошибку!» [Наумович, 1914, с. 166][5].
В этом монологе отразилась реакция галицко-русской интеллигенции на имевшую место в Галиции во второй половине XIX в. практику дискриминации и выдавливания из учебного процесса любых остатков церковно-славянского наследия и русского литературного языка. Одновременно с маргинализацией и отказом от традиционного для галицких русинов церковно-славянского наследия шел процесс формирования максимально удаленной от русского литературного языка совершенно новой литературно-языковой нормы, которая впоследствии легла в основу украинского литературного языка.
Авторитетный и хорошо информированный печатный орган галицко-русской интеллигенции львовская газета «Слово», комментируя проект конструирования украинского литературного языка и объясняя связанные с этим особенности, подчеркивала, что «украинская партия набиралась из ополяченных русских фамилия… Они начали простонародный худой язык нашпиговывать чудовищными словами и формами, взятыми нарочно с чужбины… Чем причудливее было словцо, тем лучше… Принимая украинизм и вымышленный сумбур в язык литературный, они приняли и изобретенную Кулишем фонетику. Из такой смеси вышел гадкий хаос: негация языка литературного» [Слово, 7(19) января 1884, ч. 2, с. 1][6].
Один из литературных героев И. Наумовича – представитель галицко-русского униатского духовенства – эмоционально признавался в своём разговоре с коллегами, что он «не может перечитать ни одной книжки, написанной украинским правописанием», поскольку, по его словам, «мне претит эта гниль» [Наумович, 1914, с. 156][7]. Галицко-русская пресса и многочисленные культурно-просветительские общества пытались протестовать против введения украинского фонетического письма и отстаивать традиционное этимологическое правописание. Так, 21 февраля 1893 г. на страницах издававшейся во Львове галицко-русской газеты «Галичанин» было опубликовано обращение крупнейшего галицко-русского культурно-просветительского Общества имени М. Качковского императору Австро-Венгрии Францу-Иосифу. «Ваше цесарское и королевское Величество! Глубокое смущение и беспокойство овладело целым русским населением в Галичине… Введение фонетического вместо столетиями санкционированного этимологического правописания… лишено всякого основания, – писали руководители Общества имени М. Качковского. – Введение фонетического правописания нанесло бы русской письменности весьма чувствительный вред, понеже явилось бы существенным препятствием к образованию литературного языка… Фонетическое правописание находится в противоположности и противоречии к литературным, историческим и церковным традициям русского народа» [Галичанин, 9(21) лютого 1893, ч. 29, с. 1][8].
Однако австрийские чиновники предсказуемо проигнорировали и это обращение, и многие другие аналогичные обращения галицко-русской общественности, поскольку их цель и заключалась в коренной ломке галицко-русских исторических и литературно-языковых традиций. В итоге по решению австрийских властей в 1890-е гг. украинское фонетическое правописание вопреки массовым протестам галицко-русской интеллигенции и населения было насильственно введено в школьную систему Галиции и позже Буковины, сыграв важную роль в последующей украинизации местного населения.
Крайне критическое отношение галицко-русских традиционалистов к поддерживаемому австрийскими властями и польской администрацией Галиции «украинскому проекту» выразилось и в их активной поддержке тех ограничительных мер, которые предпринимались властями Российской империи в отношении создаваемого в то время украинского литературного языка. «Если русское правительство теперь запрещает издавать и перевозить через границу книжки на украинском наречии, то это потому, что литература украинская еще не приносила ничего поучительного для народа, а всегда поднимала вопросы политики, подкапывающие законный порядок в империи, – говорит греко-католический священник – один из литературных героев Наумовича. – Украиноманы идут рука об руку с поляками-разрушителями и цель их в том, чтобы произвести религиозно-гражданский переворот… Запрещение литературы, ведущей народ в пропасть, было обязанностью русского правительства» [Наумович, 1914, с. 156][9]. Судя по всему, галицко-русские священники-униаты во второй половине XIX в. гораздо более адекватно и реалистично осознавали потенциально опасные и разрушительные последствия «украинского проекта», чем многие русские либералы и представители «прогрессивной общественности».
Образы галицко-русских греко-католических священников в литературных произведениях И. Наумовича убедительно свидетельствуют о том, что еще в середине и второй половине XIX в. униатское духовенство Галицкой Руси в основном сохраняло верность идеям общерусского единства и трактовало галицких русинов как составную часть триединого русского народа в составе великороссов, малороссов и белорусов, считая русинов Галиции и Угорской Руси частью малороссийской ветви русского народа, и активно выступало как против зарождавшегося тогда украинского движения, так и против попыток создания украинского литературного языка.
Сказанное подтверждается любопытными наблюдениями известного русского публициста, историка и политэмигранта В.И. Кельсиева, который, будучи в эмиграции и посетив в 1860-е гг. Восточную Галицию, где он активно общался с местным греко-католическим духовенством, писал в своих воспоминаниях: «Под католическою сутаною бритого униатского священника, как под немецким мундиром бритого русского солдата, бьется сердце заветами отцов, преданиями истории, ненавистью ко всему иноземному… Как почти нет хлопа в Галичине, который бы не ждал нашего прибытия, так почти нет священника, который бы не думал одинаково с отцами Наумовичем и Григоришиным…» [Кельсиев, 1868, с. 160][10]. Примечательно, что о положительном отношении греко-католического духовенства Галиции к православию, которое воспринималась как вера предков, и к России свидетельствовали в своих воспоминаниях и русские офицеры – участники Венгерского похода 1849 г.
Свой рассказ «Отец и дети» И. Наумович предпочел завершить идиллической картиной полного идейного примирения о. Димитрия и его сына Федора, который в ходе общения с отцом и другими греко-католическими священниками признал правоту своего отца, полностью отказавшись от украинофильских взглядов. «Закончим этот рассказ пожеланием, – пишет И. Наумович, – чтобы он послужил к нашему домашнему взаимному согласию, чтобы все мы утвердились на наших старых русских началах, чтобы вся наша Русь была с одним великим русским сердцем и одною душею!» [Наумович, 1914, с. 179][11].
Дальнейшее развитие событий, однако, пошло по совершенно иному, куда более зловещему и трагическому сценарию. Уже в 1890-е гг. в школах Восточной Галиции и позже Буковины по инициативе австрийских властей было насильственно введено украинское фонетическое правописание (так называемая кулишивка) при одновременном запрете в системе школьного образования традиционного для галицких русинов этимологического письма, которое исторически связывало галицко-русскую письменность с русским литературным языком.
Многочисленные протесты и петиции галицко-русской общественности против введения фонетического письма были демонстративно проигнорированы официальной Веной. Фонетическое письмо сыграло важную роль в последующей украинизации русинов Галиции. После того, как униатскую церковь Восточной Галиции возглавил в 1900 г. архиепископ Львовский и митрополит Галицкий А. Шептицкий, выпускник иезуитской семинарии в Кракове и член ордена Святого Василия (базилиан), она стремительно превратилась в эффективный инструмент украинской пропаганды, способствуя украинизации галицко-русского населения.
Накануне Первой мировой войны австро-венгерские власти резко активизировали уголовные преследования православных активистов и традиционалистов-русофилов из числа галицких и угорских русинов, печальным свидетельством чему стали Мармарош-Сигетский и Львовский процессы в 1913-1914 гг. Наконец, в годы Первой мировой войны австро-венгерская военная и гражданская администрация развязала открытый массовый террор против русинского населения Галиции и Угорской Руси, в результате которого жертвами концлагерей и массовых внесудебных расправ стали сотни тысяч галицких и угорских русинов – носителей общерусского самосознания, то есть тех, кто разделял взгляды И. Наумовича и его поколения. Страшным символом трагедии галицких русинов во время Первой мировой войны стал созданный австрийскими властями в сентябре 1914 г. концентрационный лагерь Талергоф неподалеку от г. Грац, жертвами которого стали десятки тысяч русинов Галиции.
Известный галицко-русский общественный деятель и публицист В.Р. Ваврик, свидетель и жертва австро-венгерских военных преступлений против галицко-русского народа во время «Великой войны», вспоминал: «Стоглавая гидра набросилась на свою беззащитную добычу. В отчаянном страхе метался галицко-русский народ из стороны в сторону и не знал, куда бежать. Немцы и мадьяры бесились, как гады, и причину своих отступлений и поражений старались оправдать неблагонадежным поведением и изменой галицко-русского населения. В манифестах и воззваниях военные и административные власти обещали от 50 до 500 крон каждому, кто донесет на русина… Жажда славянской крови помрачила умы и помыслы военных и мирских подданных Габсбургской монархии…» [Ваврик, 2001, с. 65][12].
Показательно, что известный австрийский писатель Й. Рот, уроженец галицкого местечка Броды, тонкий знаток галицких реалий, искренний патриот Дунайской монархии и участник «Великой войны», в своем культовом романе «Марш Радецкого» для показа ужасов Первой мировой войны выбрал именно Галицию и трагическую участь ее галицко-русского населения. «Торопливые полевые суды выносили опрометчивые приговоры. Тайные шпики строчили бесконечные доносы на крестьян, учителей, фотографов, чиновников. Война австрийской армии начиналась с полевых судов, – размеренно повествовал Й. Рот. – Жены расстрелянных, вопя о пощаде, валялись перед выпачканными в грязи сапогами офицеров, и пылающий, красный огонь вырывался из хижин, овинов, сараев и скирд… По целым дням висели подлинные и мнимые предатели на деревьях церковных дворов, наводя ужас на всех живущих. А живые разбегались, куда глаза глядят…» [Рот, 2000, с. 331][13].
Яркие сцены свирепых расправ с карпатскими русинами со стороны австро-венгерских войск описал в своем знаменитом романе «Похождения бравого солдата Швейка» и Я. Гашек. Известный канадский историк-славист П.Р. Магочи метко назвал эти трагические события «концом цивилизованной Европы», справедливо охарактеризовав действия австро-венгерских властей в Галиции и в Угорской Руси как «войну против карпато-русинского гражданского населения» [Magocsi, 2015, p. 167][14].
Запечатленный в романе Й. Рота запоминающийся образ «пылающего, красного огня», который безжалостно уничтожал «хижины и сараи» галицких русинов перекликается с образом всепожирающего пожара, который метафорически использовал И. Наумович в своем рассказе «Горит!» для показа трагических реалий современной ему Галицкой Руси во второй половине XIX в. Мрачное предчувствие И. Наумовича о постепенной гибели «народа русского в Галичине» в итоге оказалось пророческим и удивительно точным – оно сбылось в трагические годы Первой мировой войны. Массовые репрессии и физическое уничтожение австрийскими властями того социокультурного слоя галицко-русского населения, который являлся носителем и выразителем идей общерусского единства, подготовили благоприятную почву для окончательной победы в Галиции украинского движения. На послевоенном пепелище русской Галичины и на многочисленных могилах ее последних защитников зазеленели буйные побеги и ядовитые всходы украинского радикального национализма.
Именно после трагедии Первой мировой войны Галицкая Русь, столетиями бывшая составной частью Русского мира, носительницей общерусского самосознания и крайним западным рубежом русской Ойкумены, окончательно превратилась в «украинский Пьемонт» и бастион радикального украинского национализма, быстро и органично трансформировавшегося в нацизм.
Литература
Ваврик В.Р. Терезин и Талергоф. Москва: Софт Издат, 2001.
Галичанин. 9(21) лютого 1893. Ч. 29.
Гопцус П.О. Зарубежная Русь в борьбе за свою национально-культурную самобытность. Полтава: Типография Ф.Ф. Шиндлера, 1909.
Кельсиев В. Галичина и Молдавия. Путевые письма. Санкт-Петербург: Печатня В. Головина, 1868.
Наумович И. Горит! Рассказы. Москва: Типография товарищества И.Д. Сытина, 1897.
Наумович И. Сочинения. Повести и рассказы из галицко-русской жизни. Том II. Петроград: Типо-литография М.П. Фроловой, 1914.
Рот Й. Марш Радецкого. Москва: Гудьял Пресс., 2000.
Слово. Львов, 7(19) января 1884. Ч. 2.
Слово. Львов, 3(15) января 1884. Ч. 1.
Шевченко К.В. Славянская Атлантида. Карпатская Русь и русины в XIX – первой половине XX вв. Москва: Regnum, 2011.
Ciołka D. Latynizacja Kościoła unickiego w Rzeczypospolitej po synodzie zamojskim. Białystok: Libra s.c., 2014.
Magocsi P.R. With Their Backs to the Mountains. A History of Carpathian Rus’ and Carpatho-Rusyns. Budapest – New York: CEU Press, 2015.
Švorc P. Zakletá zem. Podkarpatská Rus 1918-1946. Praha: Lidové noviny, 2007.
[1] Там же. С. 135.
[2] Там же.
[3] Слово. Львов, 3(15) января 1884. Ч. 1. С. 1.
[4] Наумович И. Сочинения. Повести и рассказы из галицко-русской жизни. Том II. Петроград: Типо-литография М.П. Фроловой, 1914. С. 169.
[5] Там же. С. 166.
[6] Слово. Львов, 7(19) января 1884. Ч. 2. С. 1.
[7] Наумович И. Сочинения. Повести и рассказы из галицко-русской жизни. Том II. Петроград: Типо-литография М.П. Фроловой, 1914. С. 156.
[8] Галичанин. 9(21) лютого 1893. Ч. 29. С. 1.
[9] Наумович И. Сочинения. Повести и рассказы из галицко-русской жизни. Том II. Петроград: Типо-литография М.П. Фроловой, 1914. С. 156.
[10] Кельсиев В. Галичина и Молдавия. Путевые письма. Санкт-Петербург: Печатня В. Головина, 1868. С. 160.
[11] Наумович И. Сочинения. Повести и рассказы из галицко-русской жизни. Том II. Петроград: Типо-литография М.П. Фроловой, 1914. С. 179.
[12] Ваврик В.Р. Терезин и Талергоф. Москва: Софт Издат, 2001. С. 65.
[13] Рот Й. Марш Радецкого. Москва: Гудьял Пресс., 2000. С. 331.
[14] Magocsi P.R. With Their Backs to the Mountains. A History of Carpathian Rus’ and Carpatho-Rusyns. Budapest – New York: CEU Press, 2015. P. 167.
