Аннотация
Статья является продолжением очерка об этнокультурных процессах в западнополесском регионе в период немецко-фашистской оккупации. Подробно рассматриваются языковые практики в регионе, анализируются материалы переписей населения, организованных оккупационными властями. Делается вывод о весьма хаотичной и непоследовательной национальной политике в данный период. Такая ситуация парадоксальным образом позволила избежать агрессивной насильственной украинизации населения края, но, с другой стороны, способствовала его дальнейшей национальной дезинтеграции.
______________________________________________________________
Языковой хаос, царивший в системе образования региона, хорошо иллюстрируют несколько эпизодов из жизни школ Пинского округа. Из д. Огово Ивановского района поступила просьба родителей польской национальности об открытии для их детей (около 40 человек) польской школы в здании Оговской начальной школы с белорусским языком обучения. Школьный отдел Пинского окружного комиссариата отметил, что «во избежание возможных в будущем антагонизмов между местными детьми и детьми польской национальности» польскому населению следовало подыскать отдельное помещение для школы, чего сделать не удалось [1, л. 2]. 4 октября 1941 г. школьный отдел Ивановского района просил «на основе анкетных списков и желания родителей» разрешить Молодовской семиклассной и Пешковской четырехклассной школам вести обучение на русском языке [1, л. 8]. 18 октября 1941 г. школьный инспектор Пинского округа ответил: «Раз население белорусской национальности, то и школа должна быть белорусская, а не русская (в оригинале – «российская» – авт.)» [1, л. 10]. Отметим, что письмо из Ивановского района было составлено на русском языке, ответ пинского ведомства – на белорусском языке. В конце 1942 г. жители д. Галево Пинского района обратились в Украинский комитет взаимопомощи с жалобой на то, что в местной украинской школе преподавание велось не на украинском языке. При этом сама жалоба была составлена на русском языке. Изучение ситуации школьным инспектором показало, что жалоба не имела оснований, так как в школе «как до сих пор, так и сейчас ведется преподавание на украинском языке, только в 1 классе учительница Булычева в силу трудностей, которые имела при первоначальному обучении грамоте из-за отсутствия украинских букварей, воспользовалась белорусским букварем, так как детям, по ее словам, белорусский язык понятнее, и то временно до получения украинских букварей. Предварительно с этим были предупреждены ею некоторые родители, и она получила согласие. … Незнанием украинского языка населением и объясняются трудности при обучении детей в школах на украинском языке» [2, л. 54].
Столь же противоречивая информация содержится в статистических документах, отражающих состав населения различных населенных пунктов современной Брестской области, которые находятся в относительной близости друг от друга. Обратимся к материалам именного списка населения Рудской волости Ивановского района по состоянию на 1 августа 1942 г. Данный список был составлен на русском языке. Всего в волости проживало 3788 человек, абсолютное большинство из них – 3667 человек – были белорусами (3 католика, 3664 православных), украинцами назвали себя лишь 40 человек (все – православные), поляками – 80 человек (все – католики) [3, л. 1–69]. В Одрижской волости Ивановского района по состоянию на август 1942 г. проживало 4089 человек, из них 3983 белоруса, 75 украинцев, 29 поляков, 2 русских [4, л. 1–76]. Схожие тенденции прослеживаются при анализе документа о численности населения в г. Лунинце Пинского округа. Особенность данного документа заключается в том, что в нем отражены сведения о составе населения на момент 1 октября 1939 г. (незадолго до этого населенный пункт был занят войсками Красной Армии) и 1 января 1942 г., то есть в условиях немецкой оккупации. В период между двумя контрольными датами количество населения города уменьшилось с 11400 до 7806. Абсолютное большинство жителей города считали себя белорусами (1939 г. – 4760, 1941 г. – 4072), лиц, идентифицировавших себя с украинцами, было гораздо меньше, хотя их количество к началу 1942 г. несколько возросло (1939 г. – 61, 1942 г. – 81), значительно сократилось количество русских (1939 г. – 627, 1942 г. – 365), второй по численности национальной группой оставались евреи (1939 г. – 4153, 1942 г. – 1916), третьей – поляки (1939 г. – 1777, 1942 г. – 1337) [5, л. 1]. Национальный состав Лунинецкой волости в октябре 1941 г. был следующим: белорусов – 19111 человек, поляков – 985 человек, евреев – 349 человек, украинцев – 58 человек [6, л. 1]. Совершенно иной была ситуация на территории Жабинковского района. Среди учащихся школ в Жабинке и близлежащих сельских населенных пунктах было 2209 украинцев, 107 поляков, 70 белорусов, 6 русских (в оригинале – «россиян») [7, л. 15]. Можно предположить, что информация в документах о национальном составе населения могла отражать субъективный взгляд чиновников той или иной местности на этническую природу автохтонного славянского населения.
Реальный язык делопроизводства в различных местностях далеко не всегда отражал официальную политику украинизации. Например, списки рабочих и служащих государственного имения «Ополь» Ивановского района Пинского округа на выдачу заработной платы (январь – ноябрь 1942 г.) составлялись на русском языке, фиксировались единичные проявления влияния местных говоров и польской латиницы [8, л. 1–168]. Бланки списков сельских хозяйств Ивановского района были составлены на украинском языке, но заполнялись на русском языке [9, л. 1–58]. В столинском районном управлении Столинского окружного комиссара документы велись исключительно на украинском языке [10, л. 1–79]. Обращает на себя внимание одно из объявлений комиссара Столинского округа, в котором содержалась угроза смертной казни для «всех крестьян или других лиц местного населения, которые предоставляют помещения для сокрытия беглым русским (в оригинале – «российским» – авт.) военнопленным» [10, л. 1]. Список служащих Пинского городского управления и его отделов за 1941 г. был составлен на русском и, частично, на польском языках (при этом использовались советские журналы и бланки) [11, л. 1–31].
Язык делопроизводства в Пинском городском управлении заслуживает отдельного внимания. 1 октября 1941 г. заместитель начальника отдела просвещения Шумакович составил заявление, в котором сетовал на засилье польского языка в его ведомстве: «Не знаю почему и на основании чьего распоряжения, но все бланкеты напечатаны исключительно на польском языке. В настоящее время на территории, обитателями которой мы являемся, живут не только поляки, но живут также и белорусы, русские, немцы и украинцы, и навязывать другим нациям не родной им язык считаю весьма некультурным. Наша территория считается оккупированной Германской армией, а посему языком в учреждении может быть язык народов, здесь населяющих, – следовательно, не один польский. Несмотря на то, что в управлении есть на 12 человек 8 человек не поляков, впечатление создается, что все управление насчитывает в своем составе поляков, за некоторым исключением. Вообще должен заметить, что с языком в нашем городском управлении не все в порядке – все книги и канцелярские бланки напечатаны исключительно на польском языке, переписка, за исключением некоторых отделов, ведется исключительно на польском языке. Кроме того, замечается иногда смешивание русского и белорусского языков с большевистским языком (очевидно, Шумакович имел в виду обильное использование клише и канцеляризмов, свойственное официальному языку делопроизводства советских учреждений – авт.) [12, л. 2]. В дальнейшем документы Пинского городского управления составлялись на немецком и на русском языках. Белорусские историки утверждают, что польским чиновникам, которые не гнушались доносов и провокаций, удалось на первом этапе проникнуть в органы оккупационной власти и доминировать, в частности, в Столинском, Пинском, Кобринском, Брест-Литовском округах [13, с. 193].
Важными для понимания проблемы источниками являются анкеты лиц, принимаемых на педагогическую работу в школы региона. Благодаря анализу данного вида источников можно наблюдать феномен, называемый нами утилитарной идентичностью. Действительно, трудно представить, чтобы культурно-языковые предпочтения в среде узкой прослойки местной интеллигенции столь разительно отличались по объективным причинам. Так, все лица, поступавшие на учительский курсы в Жабинковском районе, указали национальность «украинец» (даже в мае 1944 г., когда до освобождения региона от немецких оккупантов оставалось порядка двух месяцев), очевидно, рассчитывая получить преподавательскую должность в украинской школе [14, л. 1–112]. Совсем иная картина предстает при анализе списка кандидатов на учительские должности в польских школах г. Пинска в 1941 / 1942 учебном году, где идентификация себя как украинца не являлась каким-либо значимым символическим капиталом: 19 кандидатов назвали себя белорусами, 15 – поляками, 11 – русскими [15, л. 2–10].
Не менее любопытными являются анкеты работников упоминаемого Украинского комитета взаимопомощи. Украинский язык был отнюдь не доминирующим даже для активистов украинской коллаборационистской организации. Анкеты заполнили 22 человека, их языковые компетенции выглядели следующим образом (разрешалось указывать все языки, которыми владели указанные лица): русский язык знали 20 человек, польский язык – 19 человек, украинский язык – 12 человек, немецкий язык – 5 человек, французский язык – 2 человека, белорусский язык – 1 человек [16, л. 1–22].
Таким образом, анализ документов позволяет сделать вывод о глубочайшей этнонациональной дезориентации, порожденной действиями оккупационных властей на территории западнополесского региона. Проводилась насильственная украинизация населения, не имевшего отчетливого украинского национального самосознания. Неудача данного проекта объясняется ограниченностью кадровых и финансовых ресурсов, а также деятельностью иных коллаборационистских структур (русских, белорусских), которые сумели выторговать скромные «бонусы» со стороны оккупантов в обмен на свою безусловную лояльность. При этом оккупационные власти рассматривали украинский культурный фактор как сугубо побочный, второстепенный элемент общественной жизни, рассчитанный на то, чтобы этнокультурное развитие местного восточнославянского населения было законсервировано и жители края оставались этнографической массой и объектом манипуляций. В административных учреждениях некоторых местностей, особенно в первые месяцы оккупации, доминировал польский язык, также чуждый большинству населения края. Естественно, о развитии «высокой» культуры (будь то украинской, белорусской, русской) в то время не могло идти и речи. Действия оккупационных властей в культурной сфере, в которых можно увидеть хотя бы проблески цивилизованного отношения к жителям контролируемых территорий, сочетались с беспрецедентным террором в отношении местного населения.
Литература
1. Государственный архив Брестской области (ГАБО). Ф. 2120. Оп. 1. Д. 1.
2. ГАБО. Ф. 2135. Оп. 7. Д. 377.
3. ГАБО. Ф. 2137. Оп. 1. Д. 7.
4. ГАБО. Ф. 2137. Оп. 1. Д. 4.
5. ГАБО. Ф. 2136. Оп. 1. Д. 7.
6. ГАБО. Ф. 2149. Оп. 1. Д. 2.
7. ГАБО. Ф. 193. Оп. 1. Д. 218.
8. ГАБО. Ф. 2120. Оп. 1. Д. 488.
9. ГАБО. Ф. 2137. Оп. 1. Д. 14
10. ГАБО. Ф. 2138. Оп. 1. Д. 2а
11. ГАБО. Ф. 2135. Оп. 1. Д. 6.
12. ГАБО. Ф. 2135. Оп. 1. Д. 348.
13. История белорусской государственности: в 5 т. / А.А. Коваленя [и др.]. Минск: Беларуская навука, 2019. Т. 4: Белорусская государственность накануне и в период Великой Отечественной войны и послевоенного восстановления (1939–1953 гг.). 567 с.
14. ГАБО. Ф. 193. Оп. 1. Д. 11.
15. ГАБО. Ф. 2135. Оп. 2. Д. 143.
16. ГАБО. Ф. 202. Оп. 1. Д. 3.
