Современная драма Косова и Метохии — это финальная стадия эксперимента по этнополитической инженерии, начатого более 150 лет назад. То, что сегодня преподносится как естественный процесс самоопределения албанцев, на поверку оказывается плодом кабинетных разработок Вены и Лондона. Албания и албанский фактор в Косово и Метохии не «случились» — их создали как оружие, призванное уничтожить сербский (а вместе с ним и российский) геополитический проект на Балканах и навсегда «закупорить» Сербию в сухопутной изоляции.
Ради приведения терминологического аппарата к исторической точности сделаем крайне важные уточнения. Речь идет о понятиях «Албания» и «албанцы», которые в современной западной, албанской и иной публицистике ложно проецируются в прошлое как некие изначальные монолитные категории.
Географический термин «Албания» восходит к античной древности. Во II веке н.э. Клавдий Птолемей упоминает племя Albanoi и город Albanopolis на территории Иллирии. Однако между этим античным упоминанием и средневековым этногенезом существует глубокий исторический разрыв. В византийских источниках этноним «албанцы» впервые появляется лишь в XI веке у Михаила Атталиата (1079 г.) и Анны Комниной в «Алексиаде» в двух вариациях: Albanoi и Arbanitai. Исторически этот конгломерат племен никогда не имел единого наименования среди соседних народов: византийцы называли их арванитами или албанами; славяне (сербы) — арбанасами (Арбанаси); османы — арнаутами (искаженное от «арваниты»); итальянцы — арберешами (Arbëreshë).
Самоназвание «шкиптары» (Shqiptarët, страна — Shqipëria) утвердилось лишь в эпоху османского владычества (XVII–XVIII вв.), постепенно вытеснив старый автоним Arbënesh/Arbëresh. Научный консенсус связывает этот термин с глаголом shqipoj («говорить понятно, внятно»), противопоставляя себя иноязычным соседям. Романтический национальный миф XIX века (Rilindja), запущенный поэтом сепаратистского движения Сами Фрашери, искусственно привязал это самоназвание к слову shqipe («орел»), сконструировав красивую, но лингвистически несостоятельную легенду о «сынах орлов» и выведя из нее государственную символику двуглавого черного орла (который на самом деле был просто заимствован местными феодалами из геральдики византийской династии Палеологов).
Вплоть до провозглашения независимости под патронажем Австро-Венгрии в 1912 г. «Албания» существовала исключительно как неопределенное географическое понятие, лишенное политических границ и единой государственно-правовой традиции. Данные земли на протяжении веков являлись ареной трансфера между различными цивилизационными и государственными системами: входили в состав Римской и Восточно-Римской (Византийской) империй; в Средние века контролировались Первым и Вторым Болгарскими царствами; в XIV веке полностью вошли в состав Сербского царства Стефана Душана (который официально именовался «Царем сербов и греков, болгар и арбанасов»); после распада державы Душана контролировались конгломератом мелких полунезависимых сербско-греко-албанских феодальных владений (Балшичи, Топия, Музаки). Затем последовал кратковременный период венецианского протектората («Венецианская Албания») и, наконец, более чем 400-летнее османское владычество, в рамках которого территории были административно распылены по четырем разрозненным вилайетам (Скадарскому, Янинскому, Косовскому и Битольскому).
Албанский этнос изначально формировался как глубоко фрагментированное сообщество, разделенное по двум фундаментальным линиям.
Лингвистической. Албанцы были разделены на две обособленные субэтнические группы: геги (на севере) и тоски (на юге), границей служила река Шкумбини, исторически имели разные социальные структуры, менталитет и диалекты, взаимопонимание между которыми было минимальным. Геги — это суровое, клановое, горское общество, жившее по законам кровной мести и устного кодекса «Канун Леки Дукаджини». Тоски — более урбанизированное, подвергшееся сильному византийскому и греческому влиянию сообщество.
Религиозной. В отличие от сербов, поляков или греков, у которых вера являлась главным маркером национальной идентичности, албанцы оказались разделены между тремя враждующими конфессиями — мусульманами (около 70%), православными и католиками. Религиозный раскол был настолько глубок, что католики Севера и православные Юга культурно и политически тяготели к разным внешним центрам силы (Ватикану и Австрии; Греции и России соответственно), не ощущая никакого национального единства.
Главный национальный герой современного албанского пантеона — Георгий Кастриоти (Скандербег, 1405–1468 гг.) — являет собой классический пример «перехвата» чужого исторического наследия. Личность Скандербега принадлежит православному византийско-славянскому миру, а не исламизированному албанскому этносу позднейших веков. Мать Скандербега, Воислава (Војислава), была сербской дворянкой, дочерью влиятельного сербского феодала из Полога (Македония). Семья Кастриоти имела теснейшие духовные и династические связи с сербским православным монастырем Хиландар на Святой Горе Афон. Отец Скандербега, Иван (Йован) Кастриоти, приобрел у Хиландара право на вечное поминовение (адельфат) для себя и своих сыновей. На территории Хиландара до сих пор высится так называемая «Арбанашская башня» (Арбанашки пирг), построенная на средства семьи Кастриоти. Сам Иван Кастриоти принял на Афоне монашеский постриг под именем Иоаким и похоронен в Хиландаре. Брат Скандербега, Репош, также похоронен в монастырском соборе Хиландара под сербской надгробной плитой. Сам Георгий Кастриоти в течение жизни многократно менял конфессию из политических соображений (был крещен в православии, обращен в ислам в заложниках у султана, затем принял католицизм для получения помощи от Рима и Венеции в борьбе с турками). Его освободительная борьба велась под христианскими знаменами, а его личная армия состояла из сербов, греков и албанцев-христиан. Ирония истории заключается в том, что после смерти Скандербега подавляющая часть албанцев приняла ислам и веками выступала главной карательной силой Османской империи в подавлении христианских (преимущественно сербских) восстаний.
В системной канонизации фигуры Скандербега огромную роль сыграл издававшийся в Брюсселе журнал «Albania», выходивший на французском и албанском языках (сначала он издавался в Брюсселе (с 1897 по 1902 год), затем переехал в Лондон (с 1903 по 1909 год). Данное периодическое издание, которое напрямую финансировалось из средств министерства иностранных дел на Балльхаусплац, преследовало две цели: информирование европейской общественности об албанском вопросе и моделирование албанского национального движения. Круг авторов журнала был частично албанским, частично иностранным. Однако ни тогда, ни вплоть до недавнего времени общественности не было известно, что авторов под конкретную целевую аудиторию определял лично австро-венгерский дипломат и ведущий специалист по албанскому вопросу Теодор Иппен, а готовые статьи рецензировал историк и секретарь Венского императорского архива Лайош Таллоц. Фактическая редактура осуществлялась в Вене, окончательную версию текстов утверждал лично референт по албанским делам на Балльхаусплац — Юлиус Фрайхерр Цвидинек фон Зюденхорст[1]. Брюссельским выпуском номинально руководил албанский интеллектуал Фаик Коница. Так фигура православного воина Георгия Кастриоти была насильственно вырвана из византийско-славянского контекста и «перепрошита» под нужды нового албанского национального мифа.
Отсутствие естественного базиса для формирования нации наглядно проявилось в лингвистическом вопросе. Албанский литературный язык не развился органически. После того, как на Битольском конгрессе 1908 г. под кураторством австрийского консула Августа Крала (о нем речь ниже) была введена единая латинская графика, язык оставался разделенным на две диалектные нормы. Окончательная унификация произошла лишь во второй половине XX в. директивным путем. На Конгрессе албанской орфографии в Тиране в ноябре 1972 г. под личным давлением коммунистического диктатора Энвера Ходжи был принят единый стандарт литературного языка, за основу был насильственно взят тоскский (южный) диалект, поскольку сам Ходжа и ключевые фигуры партийной номенклатуры были южанами-тосками. Этот стандарт был окончательно закреплен на государственном и конституционном уровне лишь в середине 1970-х годов (около 1976 г.), что привело к искусственному ущемлению и фактической маргинализации северного (гегского) диалекта, на котором говорило большинство населения Косова и Метохии. Подчеркнем: современному албанскому языку — не более 50 лет, соответственно, исходя из базового постулата, что главным маркером этничности является язык, говорить о существовании «древней албанской нации» совершенно антинаучно. Исторический и социолингвистический анализ доказывает: категории «Албания» и «албанцы» в их современном политическом значении являются продуктом искусственной «внешней сборки» и этнополитической инженерии конца XIX — XX веков.
После поражения России в Крымской войне (1853–1856 гг.) на Балканах установилось относительное равновесие, «нарушаемое» с точки зрения западных центров силы того времени, лишь «возмутительницей спокойствия» – Сербией, в результате Великой сербской революции 1804-1833 гг. силой духа и оружия завоевавшей фактическую (по Аккерманской конвенции 1826 г.) и утвержденную на Берлинском конгрессе (1878 г.), формальную независимость от Оттоманской империи. Более того, Княжество Сербия стала привлекательным центром объединения для остальных югославянских народов, остававшихся под властью как Порты, так и Венского двора. Сербский Пьемонт стал мощным раздражителем, меняющим стратегические проекты развития соседних и отдаленных великих держав.
После поражения Австрийской империи в войне с Францией и Пьемонтом – Вторая война за независимость Италии 1859 г., в ходе которой Габсбурги после битвы при Сольферино потеряли Ломбардию, а Наполеон III и Камилло Бенсо ди Кавур фактически выдавили Империю из итальянского пространства и с Пруссией – 1866 г., когда после поражения при Садовой Австрия была исключена из Германского союза, а Бисмарк де-факто объединил германские земли под прусским началом, Австрия потеряла свои «исторические» сферы влияния — Италию и Германию и оказалась в геополитическом тупике. На западе взрывным темпом развивалась мощная Германская империя, на юго-западе укреплялась единая Италия. Единственный естественный путь из Центральной Европы к теплым морям (Эгейскому морю) проходил по руслам двух рек: Мораве (течет на север и впадает в Дунай) и Вардару (течет на юг и впадает в Эгейское море у Салоник). Для Вены контроль над Моравско-Вардарской долиной был вопросом экзистенциальной значимости, поскольку это был путь к Суэцкому каналу и рынкам Ближнего Востока и Азии. Салоники должны были стать «австрийским Суэцем» на юге. Но прямо посередине Моравско-Вардарского коридора встала экспонентно развивающаяся суверенная Сербия, не столько реальные планы которой, сколько чаяния находящихся под иностранной властью югославянских народов, тяготеющих к Сербии, особенно возможное объединение Черногории с Сербией и получение Белградом выхода к Адриатике, означали бы утрату Балкан для Австро-Венгрии навсегда. Самой Монархии угрожал распад под давлением славянского центробежного взрыва.
После открытия Суэцкого канала (1869 г.) новым активным и крайне агрессивным фактором в балканских делах стала Великобритания, контролировавшая Ионическое море и Средиземноморье.
Еще одним противовесом для Вены и поддерживающих ее Германии и Лондона являлась Италия, заинтересованная в контроле над Адриатико-Ионическим регионом.
Все это вступало в прямое противоречие со стратегическим стремлением Российской империи получить выход к теплым морям Средиземноморского региона.
Во второй половине 1870-х гг. ключевым событием, ставшим прологом к русско-турецкой войне 1877-1878 гг. и завершающей фазе решения Восточного вопроса стало восстание в Боснии и Герцеговине 1875–1878 гг. Оно было начато католиками Герцеговины, на своей первой фазе плотно контролировалось австрийскими агентами и католическим духовенством (Австрия обладала правом покровительства над католиками БиГ). Однако вскоре вспыхнули сербские центры сопротивления, охватившие практически всю Боснию и Герцеговину. Они превратились в самостоятельное национальное движение сербского народа — по сути, в национальную революцию. Для Вены сигналом, включившим все тревожные системы, стало провозглашение повстанцами присоединения Боснии и Герцеговины к Сербии, помешать которому Вена намеревалась любыми средствами. Уже в сентябре 1875 г. европейские газеты извещали об австро-венгерской оккупации БиГ как единственном средстве разрешения кризиса. При этом хорваты-католики в стратегических расчетах служили «расходным материалом»: вместо ожидаемой помощи единоверцам Австро-Венгрия предприняла переговоры с Ватиканом с целью оказания влияния на самый влиятельный орден Римско-католической церкви в Боснии — францисканцев, чтобы те перенаправили восставших католиков против сербов (австро-венгерский консул Йозеф Валхарт в июле 1876 г. с этой целью посетил влиятельных фратаров Боснии, однако эта миссия осталась невыполненной)[2]. При этом опасения западных держав были связаны отнюдь не с судьбой славян, расправа с которыми со стороны Порты следовала жесточайшим образом, и не с региональными противоречиями, а с Россией — они панически боялись, что Санкт-Петербург поддержит сербский корпус на Балканах и посодействует объединению славян под эгидой Сербии. По Райхштадтскому соглашению от 8 июля 1876 г. Австро-Венгрия добилась от России обязательства не поддерживать создание единого сербского государства на южных границах монархии[3]. Казалось бы, сербский и российский факторы «пассивизированы», по крайней мере, на время.
Однако стихийная логика национально-освободительного взрыва на Балканах быстро сломала рамки кабинетной дипломатии великих держав. В апреле 1876 г. началось восстание болгар, но оно было подавлено жесточайшим образом: турки сожгли 80 селений и разорили более 200 населенных пунктов[4]. Основную массу болгарских беженцев приняли Румыния, Сербия и Черногория.
В России же фактология предвоенного периода (1875–1876 гг.) обнаруживает настораживающий феномен – взаимоисключающие векторы действий во внешней политике. Славянские комитеты фактически приватизировали балканское направление, ведя «собственную войну», в то время как царь и МИД пытались «обуздать» их, играя в «европейский легализм». Так 12 октября 1875 г. на заседании С.-Петербургского отделения славянского комитета было принято постановление «обратиться ко всем земствам империи с воззванием подать помощь борющимся за независимость». Царь же приказал властям принять меры «к обузданию незаконных и неуместных действий комитета», имея в виду его призыв собирать средства для «борющихся за независимость», ибо правительство не желало демонстрировать свою поддержку повстанцам. Общественные структуры (прежде всего Московский и Петербургский славянские комитеты) проигнорировали прямые запреты правительства. Руководствуясь благородным славянофильским порывом, они фактически создали параллельное «министерство обороны». Комитеты покупали оружие и отправляли его повстанцам, а также предоставляли финансовую, медицинскую и гуманитарную помощь. Собранные средства распределялись через консульства, а также агентами славянских комитетов. Всего в Сербию из России было направлено 115 врачей, 78 фельдшеров, 118 сестер милосердия, 41 студент Медико-хирургической академии. На оказание медицинской помощи Сербии и Черногории за 1875–1878 гг. в России было собрано около 700 тыс. руб., с началом русско-турецкой войны патриотический подъем в России достиг своего пика, охватив все слои русского общества, и на нужды армии было собрано 14 млн руб.[5] Славянофилы были недовольны политикой правительства. Князь В.А. Черкасский (славянофил, видный общественный и государственный деятель, именно его проект лег в основу первой болгарской конституции 1879 г. – Тырновской Конституции) в письме к И.С. Аксакову от 8 июля 1876 г. характеризовал ее как «безмозглую, безумную, бессердечную». «Мы вновь заварив кашу под руководством наших берлинских и венских Мефистофелей, опять предадим славян в самую критическую минуту и сумеем не оставить им другого исхода, как разве лишь кинуться в объятия Англии. Как это сделали мы уже по отношению к грекам»[6]. Славянофилы не только собирали помощь для беженцев и повстанцев, но и организовали добровольческое движение. Оно возникло стихийно, значительное число тех, кто хотел идти на борьбу с Османской империей, составляли офицеры из дворянских кругов, но было много и представителей других сословий. Об этом так вспоминал стоявший во главе Московского славянского комитета И.С. Аксаков: «Я начал вербовку без всякого дозволения правительства. Общество просто завоевало себе это право»[7].
С точки зрения теории государственного управления, ситуация, при которой частные общественные организации осуществляют закупку оружия, отправку военных добровольцев и финансирование повстанческих движений на территории других государств вопреки воле собственного монарха, означает утрату государством монополии на внешнюю политику. При этом наблюдался институциональный парадокс: собранные обществом колоссальные по тем временам средства и огромный военный и медицинский кадровый ресурс распределялись через… официальные консульства Российской империи. То есть государственные чиновники на местах (в Сербии и Болгарии) де-факто выступали агентами Славянских комитетов, реализуя повестку, прямо противоположную официальным заявлениям императора. Сами Славянские комитеты и добровольцы пребывали в иллюзии, что правительство ведет «тонкую двойную игру» — официально открещиваясь от повстанцев, но тайно одобряя их поддержку для давления на Порту. В реальности же это было скорее не «тонкой игрой», а отсутствием координации и слабостью государственной власти, неспособной согласовать государственный вектор с общественным духом и энергией.
Когда Австро-Венгрия или Великобритания вели «гибридные операции» на Балканах, они, в отличие от российского общества, не действовали в интересах справедливости и правды, но при этом действовали как единое целое. Их тайные агенты, религиозные ордена, пресса и финансовые институты подчинялись единому плану, утвержденному в Вене или Лондоне, каждый шаг координировался разведкой и МИДом, финансирование шло через системные государственные и банковские каналы. Российская империя действовала как раскоординированный организм. Общество по организации многократно превосходило власть: в порыве искреннего христианского сострадания отправляло врачей, деньги, оружие и добровольцев, совершая акты подлинного героизма. Но эти жертвы не были капитализированы государством, поскольку внешнеполитическое ведомство России рассматривало эти действия как «досадное препятствие» для кабинетной дипломатии и с пренебрежительной легкостью «сдавало» плоды народных побед за столом переговоров (как это произошло при подписании Райхштадтского соглашения и на Берлинском конгрессе). Таким образом, «победа» общества над правительством, о которой с гордостью писал И.С. Аксаков, на деле обернулась стратегической катастрофой. Героизм врачей, сестер милосердия и добровольцев был поистине великим, но государство не смогло превратить его в геополитическое преимущество, потому что стыдилось собственной общественности и пыталось угодить Вене и Лондону. Россия вступила в войну 1877–1878 гг. с хаотичным концептуальным шаблоном, что предопределило ее дипломатическое поражение перед лицом системно мыслящего Запада.
Оказавшись под мощнейшим давлением собственной общественности, требовавшей немедленного спасения восставших, Сербия летом 1876 г. вступила в войну против Турции, однако потерпела поражение и была вынуждена пойти на перемирие. Собравшись с силами, в 1877 г. Сербия вновь вступила в войну против Порты, и на этот раз ее армия освободила Ниш, Пирот, Лесковац, Вранье и вышла к Косово и Метохии. Вступившая в военные действия против Турции Россия, одержав ряд блистательных побед, победила в войне 1877–1878 гг. и продиктовала Турции условия мирного договора, подписанного 3 марта 1878 г. в Сан-Стефано.
Сан-Стефанский мир радикально перекроил границы: как главный российский форпост создавалась единая Великая Болгария.
Здесь необходимо сделать ряд важных отступлений.
Запад — Вена, Лондон, иезуиты, англосаксонские мозговые центры — играет в геополитические шахматы на столетия вперед. Они не «реагируют» на вызовы, они формулируют свои интересы и создают новую реальность, проектируя нации, конструируя языки, создавая фальшивую историю, открывая институты, школы, типографии и — главное — «заливая» все свои проекты колоссальными системными бюджетами.
Фигура Беньямина фон Каллаи (Benjamin von Kállay, 1839–1903 гг.) является эталонным примером этой этнополитической инженерии.
Это выдающийся австро-венгерский дипломат, государственный деятель, историк-ориенталист и генеральный куратор балканской политики Габсбургов. В течение 21 года (с 1882 по 1903 гг.) он занимал пост Имперского министра финансов и фактически являлся абсолютным диктатором (губернатором) оккупированной Империей после Берлинскогог конгресса Боснии и Герцеговины. Каллаи вошел в историю как величайший архитектор искусственной идентичности, создавший законченную методологию этнополитической инженерии, которую Запад триумфально применяет по сей день.
Прибыв в Боснию, Каллаи столкнулся с опасной для Вены реальностью: православное большинство края (сербы) и католическое меньшинство (хорваты) имели мощные центры притяжения за пределами империи. Сербы БиГ отчетливо стремились к воссоединению с независимой Сербией. Каллаи понял: победить сербский Пьемонт силой оружия в долгосрочной перспективе невозможно — нужно взломать и переформатировать сам код идентичности населения. Он запустил проект создания синтетической «боснийской нации» (Bošnjaštvo). Во-первых, Каллаи взял курс на стирание национальных различий между сербами-православными, хорватами-католиками и местными славянами-мусульманами, объединив их под вывеской единого «боснийского народа». В 1890 г. под его личным кураторством была издана искусственно нормализованная «Грамматика боснийского языка» («Gramatika bosanskog jezika»). Сербский язык на этой территории был официально переименован в «боснийский» (земельный – на германский лад). Каллаи лично утвердил «боснийский» флаг и герб, взяв за основу геральдику сербского средневекового феодального рода Котроманичей (подвергнув ее нужной Вене интерпретации). Далее он развернул колоссальную институциональную сеть, финансируемую Балльхаусплац и венскими банками: открыты сотни государственных школ с новыми, отцензурированными учебниками истории, напечатанными в Вене. Создан Земельный музей в Сараево (Zemaljski muzej) — гигантский научный центр, единственной задачей которого было «научно» доказать автохтонность и обособленность «боснийской культуры» от сербской. Введена жесточайшая цензура: в БиГ было запрещено ввозить любые книги и газеты из Белграда. Сербская кириллица выдавливалась из государственного обихода. Высшей точкой цинизма Габсбургской политики стал личный конфликт Каллаи-политика и Каллаи-ученого. В молодости, будучи дипломатом в Белграде, Каллаи искренне увлекся сербской историей и в 1877 г. написал фундаментальный труд «История сербов» («Geschichte der Serben»), в котором научно доказал историческое, этнокультурное и языковое единство православного и мусульманского населения Боснии с сербским народом. Став диктатором Боснии в 1882 году, Каллаи… официально запретил свою собственную книгу (!). Или, как гласит официальная версия, «чрезмерно усердные чиновники его администрации», что весьма сомнительно, поскольку вряд ли какой бы то ни было чиновник осмелился на подобный шаг самостоятельно. Ввоз собственной «Истории сербов» Каллаи в Боснию стал караться тюремным заключением. Так политическая целесообразность Вены легко растоптала научную истину автора.
Опыт Каллаи выявляет глубочайшую цивилизационную пропасть между подходами к геополитике. Западные центры силы (будь то иезуитские ордена, австрийские канцелярии XIX века или глобалистские структуры Давоса сегодня) работают по принципу системного опережающего проектирования, выявляя потенциальные точки уязвимости соперника за 50–100 лет до начала активных действий и создают долгосрочные институты: университеты, научные школы, издательства, картографические общества; готовят кадры (агентов влияния) посредством селекции среди местных элит, предоставляя им образование и статус; «заливают» проекты неисчерпаемыми системными бюджетами, понимая, что инвестиции в «смыслы» окупаются стократно в виде захваченных территорий без единого выстрела.
В настоящее время на Балканах реализуется глобалистский (давосский) сценарий, поскольку Давос работает по тем самым лекалам Каллаи, а в Белграде и Москве до сих пор не создано ни одного единого концептуального центра, способного играть в эту шахматную партию на равных. Чтобы это было возможным, для выработки суверенной и адекватной стратегии на балканском направлении не только дипломатия, но и современная российская наука нуждается в глубокой гносеологической рефлексии. Нынешняя параличная фаза экспертно-аналитического сопровождения балканской политики является прямым следствием застарелого методологического кризиса отечественной славистики. На протяжении более чем полутора веков — от позднего имперского периода через советскую эпоху к постсоветскому транзиту — отечественная академическая школа раз за разом демонстрировала концептуальную слепоту, оказываясь неспособной не только прогнозировать, но и адекватно верифицировать экзистенциальные цивилизационные вызовы на южнославянском пространстве.
В частности, советская славистическая и балканистическая школа на протяжении десятилетий находилась в заложниках у жесткой идеологической конъюнктуры, требовавшей «подгонки» исторических процессов под марксистско-ленинскую схему. Колоссальные интеллектуальные и институциональные ресурсы тратились на выявление «рабочего движения», «социалистических кружков» и «пролетарской солидарности» в патриархальных, глубоко консервативных аграрных обществах Балкан конца XIX — начала XX века, где данные феномены отсутствовали либо носили маргинальный характер. Такой социологический редукционизм привел к игнорированию других, ключевых, факторов балканского бытия: реальная динамика балканских обществ определялась глубинными тектоническими процессами религиозной идентичности, исторической памяти и этнополитического проектирования, которые практически полностью выпали из поля зрения академического анализа.
Одним из наиболее критических провалов отечественной славистики является фактическое исключение Римско-католической церкви (РКЦ) и ее специализированных орденов (прежде всего, иезуитов и францисканцев) из числа самостоятельных геополитических и этноинженерных субъектов на Балканах. В рамках доминировавших подходов Ватикан рассматривался либо как сугубо конфессиональный институт, либо как пассивный инструмент в руках светских империй (Австро-Венгрии или Италии). В результате отечественная наука оказалась методологически безоружной перед лицом долгосрочных стратегий РКЦ по форматированию этнокультурного ландшафта региона. Были проигнорированы системные механизмы прозелитизма, унии и культурной экспансии католического клира, которые на протяжении веков служили главным инструментом раскола сербского православного этноса и последующего конструирования враждебных ему национальных идентичностей на базе общего лингвистического пространства.
Советская и постсоветская академическая наука совершила фактическую капитуляцию перед официальным идеологическим нарративом коммунистического руководства Югославии. В угоду искусственной доктрине Иосипа Броза Тито «братства и единства» тема геноцида сербского православного населения, а также евреев и цыган в Независимом Государстве Хорватия в годы Второй мировой войны была подвергнута жесткой цензуре и табуированию. Глубокие, междисциплинарные исследования идеологических, цивилизационных и религиозных корней усташизма, роли католического духовенства в уничтожении сербов, евреев и цыган практически не велись. Произошла редукция сложнейшего религиозно-расового феномена геноцида к упрощенной схеме «немецко-итальянской оккупации и местного коллаборационизма».
В ХXI веке российская экспертная мысль зачастую демонстрирует поразительную некритичность восприятия имитационного «русофильства» прозападного режима Александра Вучича в Белграде. Экспертное сообщество послушно тиражирует пропагандистские штампы белградских политтехнологов, парализуя способность государства вовремя реагировать на геополитический дефолт на Балканах и упорно отказываясь квалифицировать сербский режим как форпост Давоса и евроатлантических структур, приведенный к власти для ликвидации остатков суверенитета страны. Завесой «традиционной дружбы» прикрывается реальная интеграция Сербии в инфраструктуру НАТО (через механизмы IPAP и SOFA), превращение базы «Юг» в полигон альянса, поставки сербского вооружения в зону конфликта против РФ и последовательный, пошаговый демонтаж сербской государственности в Косове и Метохии в рамках Брюссельских и Охридских соглашений.
В текущий период усложнения международной обстановки происходящее на Балканах необходимо осмысливать в категориях когнитивной войны и этнополитического и социокультурного проектирования. В то время как западные центры силы системно формируют новые идентичности, институционально закрепляют свое доминирование, создают нужные им политические партии и лидеров, вкладывая в это колоссальные ресурсы, отечественная дипломатия и экспертное сообщество продолжают занимать пассивную, реактивную позицию там, где идет тотальная война на уничтожение православного славянского кода и выявляется трагическая цикличность геополитических поражений России на Балканах.
Продолжение следует.
[1] Bisenić D. Feljton. Strani faktor i izgradnja albanske nacije (8): Lajoš Taloci i izgradnja albanske nacije [Электронный ресурс] // Kosovo online. 29.01.2024. URL: https://www.kosovo-online.com/vesti/kontekst/feljton-strani-faktor-i-izgradnja-albanske-nacije-8-lajos-taloci-i-izgradnja
[2] Теиновић Б. У сусрет Берлинском конгресу [Электронный ресурс] // Akademia.edu. URL: https://www.academia.edu/37470219/U_susret_Berlinskom_kongresu_Banjaluka_2018
[3] Екмечић М. Ustanak u Bosni 1875-78, Sarajevo, 1960. S. 233.
[4] Чуркина И.В. Славянофилы и русское правительство во время Восточного кризиса 1875–1878 гг. // Славяне и Россия. 2019. №1. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/slavyanofily-i-russkoe-pravitelstvo-vo-vremya-vostochnogo-krizisa-1875-1878-gg
[5] Чуркина И.В. Славянофилы и русское правительство во время Восточного кризиса 1875–1878 гг. // Славяне и Россия. 2019. №1. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/slavyanofily-i-russkoe-pravitelstvo-vo-vremya-vostochnogo-krizisa-1875-1878-gg
[6] Чуркина И.В. Славянофилы и русское правительство во время Восточного кризиса 1875–1878 гг. // Славяне и Россия. 2019. №1. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/slavyanofily-i-russkoe-pravitelstvo-vo-vremya-vostochnogo-krizisa-1875-1878-gg
[7] Чуркина И.В. Славянофилы и русское правительство во время Восточного кризиса 1875–1878 гг. // Славяне и Россия. 2019. №1. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/slavyanofily-i-russkoe-pravitelstvo-vo-vremya-vostochnogo-krizisa-1875-1878-gg
