Окончание
Была ли Сербия готова к войне?
«В дипломатическом плане война была абсолютно не подготовлена. Мы ни с одной балканской страной не заключили союз против болгар. Сразу после Пловдивского переворота мы предложили Союз румынам, они отказались. Греки сами просили соглашения с нами, но соглашения с ними мы не хотели. Наши и греческие планы не совпали. Греки готовились к войне с турками; мы к войне с болгарами. Наш союз с греками очень легко спровоцировал бы Союз турок и болгар. Для нас было меньше вреда не иметь греков в качестве союзников, чем помимо болгар иметь в качестве противников ещё и турок. С Черногорией не было никаких переговоров. И мы их не искали, и они – нас.
Финансовая подготовка войны была не лучше дипломатической». [19]
«После дипломатической и финансовой подготовки войны нужно посмотреть: что собою представляла военная подготовка. Новый закон об устройстве армии упразднял народную армию и ввёл регулярную. Чтобы полностью осуществить эту перестройку, потребовалось около десяти лет; в течение этого времени у нас было бы около 100 000 солдат, которые прошли через казармы. Война 1885 года застала нас в середине переходного состояния, когда наша военная перестройка только началась, и когда число тех, кто служил в постоянном составе, было не более 28 000 человек. В это число вошли не только те лица, которые отбыли полный двухлетний срок, но и те, кто, исходя из особых юридических льгот, провели в постоянном кадре всего пять месяцев, а то и всего один месяц. […]
Как состояло дело с нашим вооружением? У нас были новые винтовки, которые стреляли точно и далеко, и которые считались лучше, чем болгарские винтовки. Но наша армия очень мало тренировалась в их использовании. Эти новые винтовки потребляли, особенно в руках неподготовленных солдат, много боеприпасов […] пушки нам не подходили». [20]
Каким был сербский план военной кампании
«План войны был прост. Мы не думали завоёвывать Болгарию или бить её главную силу. После Пловдивского переворота её основная сила была перенесена в Восточную Румелию; мы не собирались идти туда искать её. Наше намерение состояло в том, чтобы более или менее без боя или, по крайней мере, с очень небольшим боем захватить ту часть болгарской земли, на которую мы претендовали в качестве компенсации: это был Видинский округ от Лома и Софии до Ихтимана. После взятия Софии мы не пошли бы дальше, а утвердились бы и стали ждать Болгар. Прежде чем между ними и нами будет большая битва, мы надеялись, что силы вмешаются и прекратят войну. […]
Похоже, что войну с болгарами мы воспринимали не как настоящую войну, а как поход на захват земли. Вместо того, чтобы собрать всю свою силу против главной силы неприятеля, мы разделили её как „веер“, дабы охватить все земли, на которые мы претендовали. Основная мысль военного плана была скорее политической, чем военной.
Между прочим, план войны выдает две вещи: большой страх перед внутренним врагом, – большая недооценка внешнего врага». [21]
Внутренним врагом считались радикалы. Их эмиграция в Болгарию накануне Пловдивского переворота подготовила восстание в Восточной Сербии.
«Внутреннего врага, радикалов, король Милан опасался весьма сильно; внешнего врага, болгар, он почти и не боялся. На первый взгляд это кажется непонятным; болгарская армия была русским созданием, оснащенная русскими деньгами и обученная русскими офицерами. У неё был в два раза больший постоянный кадр, чем у нашей армии; её винтовки были не так хороши, как наши, но орудия Круппа были лучше. Её численность составляла 56 400 человек, то есть на несколько тысяч больше, чем вся наша мобилизованная армия. На каком основании мы надеялись выиграть наступательную войну, которую мы вели против болгар без большого превосходства и с худшими пушками?
Прежде всего, не только король Милан, но и всё общество в нашей стране считали болгар мирным народом, лишённым воинских достоинств. Мы говорили о них презрительно, как об „огородниках“, и в равной степени проводили сравнения между теми из нас, кто сам освободил себя, и теми, кого освободили русские. Мы были гайдуками в крови, а они – нет; поэтому наша победа над ними была гарантирована.
И, главное, король Милан и наше верховное командование считали, что до Софии болгары не окажут нам большого сопротивления. Три четверти их армии находились в Восточной Румелии. Наш поход в Софию должен был стать военной прогулкой, которая в то же время была бы политической насмешкой. Пока болгары отбирали Восточную Румелию у султана, мы зашли к ним за спину и отобрали их собственную столицу». [22]
Между тем, сербы слишком долго (три недели) тянули с атакой. Время было упущено, болгары перебросили армию из Румелии, и ситуация в корне переменилась.
Слободан Йованович пишет: «Наш военный план отвечал положению дел, которое соответствовало первым неделям после Пловдивского переворота, когда мы могли войти в Софию, так сказать, без боя, и когда наши войска вместо реальной борьбы с противником должны были просто занять его территории. На момент объявления войны положение дел было гораздо серьёзнее. Нас ждала кровавая битва с болгарской армией, которая непрестанно собиралась. То, что мы представляли как военную прогулку, было, без нашего полного осознания, превращением в настоящую войну». [23]
Исход войны и причины поражения Сербии
«Седьмого ноября трёхдневная битва при Сливнице закончилась [в тридцати километрах от Софии], и то – нашей неудачей. В походе на Софию мы остановились у первой укреплённой позиции и в первом же крупном сражении были побиты.
Причины нашей неудачи ясны. Мы выступали медленно, сражались без решимости и «без полёта». [ … ] К ним постоянно прибывали подкрепления. Нашу атаку нельзя было откладывать; но мы всё равно дважды откладывали её; и когда дело дошло до сражения, наши и болгарские силы были уже равны, даже, пожалуй, болгары были сильнее на какой-нибудь батальон. Наши солдаты сражались не хуже их, но они, благодаря русским учителям, были обучены штыковой атаке. Их пушки били лучше, чем наши. Да, у нас была лучшая, более современная винтовка; но что это стоило для нас, если наш солдат еще не умел с ней обращаться.
Нашим главным недостатком было наше командование. […] Против сосредоточенным болгарским атак находились растянутые и разбросанные наши силы. […] Это было потому, что у нас не было высшего командования. Наше верховное командование находилось в Цариброде [современный Димитровград], в тридцати километрах от поля боя. Единого главнокомандующего в битве при Сливнице не было. […] В этом отсутствии верховного командования больше всего виноват король Милан. Он оттолкнул от себя всех опытных военачальников турецких войн [1876-1878] и хотел командовать сам. Однако он не был воином ни по подготовке, ни по нраву. Сразу в первый день битвы за Сливницу после одной локальной неудачи на левом фланге он упал духом. […] Страх того, что болгары окружат, был для нас фатальным». [24]
Запаниковавший король Милан принял решение отступать. Сербско-болгарская война закончилась взятием болгарами Пирота и даже второго по значению города Королевства Сербии – Ниша, но последовал ультиматум из Вены, и болгары вывели свои войска из захваченных городов.
«Король Милан, который желал, чтобы сербско-болгарский конфликт перерос в гораздо более крупное австрийско-российское столкновение, теперь мог видеть, насколько мало осуществимы его планы, поскольку они противоречили политике Бисмарка. Как только выяснилось, что сербско-болгарская война вызовет конфликт между Россией и Австрией, Бисмарк вмешался, чтобы сдержать Австрию». [25]
Мирные переговоры
«Разрыв дружбы застал болгар на нашей земле хозяевами Пирота. В качестве расплаты за то, что наша армия, направлявшаяся в Видин в начале войны, проникла в болгарские земли до самого Видина. Она осадила этот город, но в момент перемирия ещё не взяла его. Положение болгар было намного лучше нашего, ибо они взяли Пирот, а мы не взяли Видин, и что у них был успех на главном театре военных действий, а у нас – на вспомогательном.
О перемирии поначалу мы с болгарами переговаривались непосредственно, но договориться не смогли. Мы говорили только о заключении перемирия, а не о заключении мира. Болгары боялись того, что мы просим перемирия только для того, чтобы подготовиться к продолжению войны. Затем они потребовали, чтобы наша армия, удерживающая Видин в осаде, отступила с болгарской земли. Мы требовали, чтобы болгарская армия, вошедшая в Пирот, также отступила с сербской земли. Наконец, по призыву нашего правительства вмешались великие державы. […] Мы и болгары должны были лишь подписать текст перемирия, который был утверждён комиссией». [26]
22 сентябрь болгары приняли перемирие, которое 3 марта 1886 г. было преобразовано в мирный договор, подписанный в Бухаресте на основе status quo ante bellum [существующее состояние до войны]. Австрия спасла Сербию от требования Болгарии о военных репарациях, но Сербия должна была согласиться на объединение Болгарии.
«Формально Восточная Румелия оставалась всё ещё отделенной от Болгарии, фактически же эти два края были объединены, потому что болгарский князь был одновременно губернатором Восточной Румелии. […] Наша война, вследствие неудачи, привела именно к тому, что должна была предотвратить». [27]
Что сербско-болгарская война выявила в короле Милане?
В следующем фрагменте размышлений Слободан Йованович рассуждает не как славянин, не как серб и не как православный христианин, но как государственник макиавеллиевого типа. Чуждый не только тому, что он почитает в качестве «сентиментальности», но и того, что относится к категориям христианской морали.
«Болгарская война, которую король Милан считал своим личным делом, выявила как его хорошие, так и негодные качества.
Сначала она выявила его большую политическую проницательность. Быстрее и полнее, чем кто-либо другой в нашей стране, он понял „болгарскую опасность“ и пытался предотвратить их господство на Балканах, по крайней мере поддерживая тот баланс, который установил между нами и болгарами Берлинский конгресс.
Оппозиция осудила его за то, что он вел „братоубийственную войну“; из-за этнографического родства, которое существовало между нами и болгарами, она не верила в противоречие наших политических интересов, это противоречие стало более очевидным в македонском вопросе, – и тогда только выяснилось, насколько прав был король Милан.
Во время Болгарской войны наше общественное мнение было на стороне право оппозиции, а не короля Милана. У многих наших людей племенное сознание было более развито, чем национальное, и национальное сознание было сильнее, чем государственное. Это было обычным делом – ставить интересы некоторых частей сербства выше интересов сербского государства или ставить интересы славянства выше интересов сербства. От него требовали, к примеру, чтобы мы, ради Боснии, проводили политику, которая могла бы вызвать австрийскую оккупацию Сербии, – или просили, чтобы мы шли за русскими даже тогда, когда они действовали за болгар, а не за нас.
Король Милан не был хорошим славянином и не был хорошим сербом. Он любил Сербию главным образом за то, что она была его государством, а не за то, что она была ядром сербства. Но из-за этой нехватки славянской и всесербской сентиментальности он обладал гораздо большей политической трезвостью и государственным эгоизмом, чем подавляющее большинство сербов того времени.
Болгарская война, которая показала проницательность короля Милана, также выявила его малодушие. Одной из главных причин нашего поражения был страх короля Милана – страх как до, так и после начала войны перед опасностями, которые были либо полностью воображаемыми, либо сильно усиленными.
Из страха перед радикалами он вступил в войну без народной армии, только с регулярной армией, которой было ещё мало. Из-за страха, что турки нападут на нас, и из-за страха обидеть австрийскую дипломатию, он не объявил войну сразу после отказа от [болгарской] миссии Грекова [о мирном урегулировании спора], когда мы могли войти в Софию без боя. Опасаясь болгарского обхода нашего левого крыла, он сразу же в первый день битвы за Сливницу, когда ещё ничего не было потеряно, бежал с фронта и оставил армию без командования. Когда после войны [Милютин] Гарашанин [премьер-министр и министр иностранных дел] впервые увиделся с королевой, он сразу же бросил: „Почему мне не скажете: каков король?! Если бы я знал, каков он, я бы никогда не ввязался с ним в войну!“
От тиранов итальянского Ренессанса с которыми его сравнивали, король Милан обладал политическим интеллектом и политическим эгоизмом, но не обладал железными нервами. Это был слабонервный человек, который очень резко и энергично рассуждал в своем кабинете, но перед лицом практических трудностей быстро утомлялся и терял кураж. И поэтому в болгарской войне, которая должна была стать высшим испытанием его правящих способностей, у него была очень хорошая идея, которую он сразу же, в самом начале воплощения, погубил». [28]
Последствия войны
«Нашему народу Болгарская война, с одной стороны, была полезна, а с другой – вредна. […] После Болгарской войны мы начинаем в Македонии систематическую работу по защите от болгарской пропаганды наших народных интересов. Болгарская война сосредоточила наши народные энергии в направлении этой области – и это та польза, которую мы получили от неё.
Вред, который она причинила нам, заключался в том, что наш авторитет был испорчен. Весь мир считал, что наша армия больше и лучше болгарской, – и когда болгары, к всеобщему удивлению, разбили нас, это было истолковано как нашей трусостью, так и их героизмом. Болезненная пугливость короля Милана в некоторой степени приклеилась ко всему сербскому народу, как если бы это была наша национальная черта. Хотя мы были непросвещённым крестьянским народом, который не страдал чрезмерной культурой, о нас говорили как об одном народе, который стал портиться и мельчать, лишь вкусив первых „плодов цивилизации“.
Мы выглядели бесхребетными не только для усилий <по освоению> культуры Западной Европы, но и неспособными даже к тому воинству, которое в крови балканских народов. В глазах Европы мы потеряли всё военное, а вместе с ним и всё политическое значение. Среди балканских народов мы опустились на последнее место. На первое место поднялись болгары. Они считались крупнейшей военной силой на Балканах; Болгария, это была маленькая Пруссия; которая рано или поздно, но должна была навязать своё господство всему полуострову.
Дурное мнение, сложившееся о нас в Европе, нехорошо сказалось и на нас самих. Мы стали сомневаться в нашей собственной ценности. […] Сливница, убившая нашу веру в нас самих, была одним из тех военных неудач, которые гораздо более разрушительны своими дальнейшими моральными последствиями, нежели непосредственными политическими потерями». [29]
Как видим, Слободан Йованович, рассуждая о катастрофической для Сербии Болгарской войне в категориях национального строительства, обращает внимание на то, что это поражение заставило сербов всерьёз отнестись к Македонскому вопросу.
Остаётся лишь добавить то, чего не замечают сербские историки, перед которыми поставлена задача аккуратного внедрения русофобских настроений: Австро-Венгерская дипломатия энергично вмешалась в спасение запаниковавшего короля, кроме прочего, ещё и потому, что дело было сделано: православные славяне Балкан были гарантированно перессорены.
«Поначалу казалось, будто Россия извлекла из этой войны какую-то выгоду. Да, в 1886 году при помощи недовольных болгарских офицеров князя Александра Баттенберга удалось вынудить к отречению. Однако это была Пиррова победа. На болгарский престол по воле Германии и Австро-Венгрии был приведён князь Фердинанд Кобург, полностью преданный Центральным державам. На многие годы с Балкан было вытеснено влияние России». [30]
Литература
[19] Слободан Јовановић, Влада Милана Обреновића, Београд 1934, С. 260.
[20] Там же, С. 262-263.
[21] Там же, С. 265-267.
[22] Там же, С. 269-270.
[23] Там же, С. 272.
[24] Там же, С. 283-287.
[25] Там же, С. 301.
[26] Там же, С. 301-302.
[27] Там же, С. 310.
[28] Там же, С. 310-313.
[29] Там же, С. 313-314.
[30] Чедомир Попов, Грађанска Европа III (1771-1914), Београд 2010, С. 254-256.
