Сразу после заключения Рижского мирного договора 18 марта 1921 г., в соответствии с которым обширные области Западной Украины и Западной Беларуси вошли в состав Второй Речи Посполитой, польская администрация приступила к реализации широкомасштабной, амбициозной и системной политики этнокультурной инженерии в этнически непольских восточных воеводствах Польши, стремясь максимально усилить польский этнокультурный облик восточных воеводств. В перспективе официальная Варшава планировала полностью полонизировать восточнославянские меньшинства в лице проживавших здесь белорусов, украинцев и русских, которые в восточных регионах межвоенной Польши – вопреки своему формальному статусу нацменьшинств – составляли подавляющее большинство населения.
Подобный подход официальной Варшавы был логическим следствием восприятия польской элитой обширных восточнославянских территорий, входивших до 1772 г. в состав Речи Посполитой, как исконных польских земель; при этом многочисленные и совершенно очевидные исторические, этнокультурные и языковые свидетельства «непольскости» коренного населения данных территорий представители польской политической элиты незатейливо объясняли исключительно «вредоносной русификаторской политикой» властей Российской империи, стремившихся изменить якобы «изначально польский характер» данных областей. Так, по остроумному выражению известного польского литератора, интеллектуала и уроженца Литвы Чеслава Милоша, критически относившегося к национальной политике межвоенной Польши, польское общественное мнение в межвоенный период считало независимую Литву со столицей в г. Ковно (лит. Каунас) неким геополитическим недоразумением, трактуя её как «взбунтовавшееся Ковенское воеводство» [12, с. 8][1].
Размышляя о совершенно разном восприятии совместной истории поляками и литовцами, Ч. Милош писал, что полякам «очень трудно влезть в шкуру литовцев и понять, о чём те толкуют, когда проклинают Люблинскую унию, представляемую в польских учебниках истории как благодеяние. Утрата высших классов в пользу польской культуры и полонизация столицы Великого княжества Литовского кажутся им не стоящими шума: почему этот язык имеет такое значение…» [12, с. 171][2].
Более того, прекрасно знакомый с непростыми этнокультурными реалиями Литвы первой половины ХХ века Чеслав Милош утверждал, что «если бы не разделы, то Речь Посполитая полонизировала бы всю свою территорию вплоть до самого Днепра» [12, с. 22][3]. Столь ценное признание критически мыслящего польского интеллектуала совершенно недвусмысленно свидетельствует о том, что разделы Речи Посполитой в конце XVIII века, таким образом, предотвратили неизбежную полонизацию проживавших в границах Речи Посполитой 1772 года миллионов белорусов, малороссов и литовцев.
Аналогичным образом польское общественное мнение трактовало и провозглашенную 1 ноября 1018 г. во Львове Западно-Украинскую народную республику (ЗУНР), воспринимая её как «взбунтовавшееся Львовское воеводство». По злой иронии истории, постепенной трансформации галицких русинов в «украинцев», что и привело впоследствии к антипольскому «бунту Львовского воеводства», в огромной степени способствовали в конце XIX – начале XX вв. сами поляки, всячески продвигавшие «украинский проект» в Галиции в противовес доминировавшему здесь в то время галицко-русскому самосознанию. Впрочем, уже в декабре этого же года в результате широкомасштабного наступления польских войск «взбунтовавшееся Львовское воеводство» было укрощено силой польского оружия – правительство немощной ЗУНР было вынуждено бежать из Львова сначала в Тернополь, а затем в Станислав (нынешний Ивано-Франковск).
В целом же в польской общественно-политической мысли в момент возрождения независимой Польши в 1918 г. доминировало восприятие восточных соседей Польши в лице литовцев, белорусов и украинцев как пассивного и цивилизационно неполноценного этнографического материала, изначально являвшегося составной частью польского государственного и цивилизационного организма, подлежащего неизбежной полонизации и неспособного к самостоятельному государственному существованию. Только польский этнос на белорусско-литовских и украинских землях рассматривался польскими политиками и мыслителями как единственная «цивилизационная сила», способная к политической организации данного пространства.
Подобное восприятие было характерно для самых разных польских политических сил. Так, например, многолетний лидер польской национальной демократии Р. Дмовский откровенно писал о том, что польское государство имеет право «выйти за пределы польских этнографических границ в той мере, которая учитывает ценности исторической Польши и цивилизационный потенциал великого народа» [13, s. 17][4].
Политический оппонент Дмовского, лидер польских социалистов и впоследствии «начальник государства Польского» Ю. Пилсудский, уроженец Виленщины, относил все народы к востоку от поляков к неполноценной категории «неисторических народов» и считал польское политическое доминирование над ними совершенно естественным, закономерным и полезным явлением [14, s. 10][5]. Представителей польской политической элиты, в сущности, разделял только вопрос о конкретных формах этого политического доминирования.
Именно по этой причине сразу после образования независимой Польши все непольское население восточных воеводств Второй Речи Посполитой стало подвергаться жесткой политике полонизации, которая в целом быстро охватила также и культурное пространство данного региона, где всё, не соответствовавшее канонам эталонной «польскости», подлежало немедленному приведению к общепольскому культурному знаменателю.
Показательно в этой связи, что одной из главных тем, которая постоянно обсуждалась в переписке старост Полесского воеводства межвоенной Польши с чиновниками воеводского управления в Бресте-над-Бугом в 1920-е годы, была реконструкция, обновление и восстановление архитектурных памятников и костёлов польско-литовского периода на данной территории, что являлось первоочередным объектом бюджетного финансирования. Цель данного масштабного проекта заключалась в том, чтобы максимально визуализировать польский культурно-исторический облик данного региона и польское культурное доминирование в нём, дабы подчеркнуть исконную принадлежность Западного Полесья польскому государству и польской цивилизации.
Эту же цель преследовал и составленный в пропагандистских целях в конце 1920-х годов польскими чиновниками Полесского воеводства специальный список выдающихся поляков – уроженцев Полесского края, которые внесли выдающийся вклад в историческое и культурное развитие Польши. В данный список, в частности, были включены король Польши Сигизмунд I, королева Бона, король Станислав Август Понятовский, один из руководителей польского восстания 1863 г. Ромуальд Траугутт, легендарный Тадеуш Костюшко, известная польская писательница Э. Ожешко, а также Наполеон Орда и гетман Огинский [15, л. 31][6].
***
Наиболее ярко и рельефно различные технологии политики этнокультурной инженерии межвоенной Варшавы проявились на территории Полесского воеводства, коренное восточнославянское население которого отличалось в то время неполностью сформированной модерной национальной идентичностью и широкой распространённостью региональных форм самоидентификации.
Стремясь воспрепятствовать распространению среди коренных восточнославянских жителей Полесского региона модерных белорусской и украинской идентичностей, польские власти всячески поддерживали здесь локальный уровень самоидентификации местного населения, который выражался в таких региональных этнонациональных категориях, как «тутейшие» или «полешуки». Данные категории активно использовались и всячески продвигались польскими властями в ходе переписей населения наряду с такими общепринятыми этнонациональными категориями, как «белорусы», «поляки», «русские», «украинцы» и «евреи».
Так, по официальным данным Главного статистического управления Полесского воеводства за 1 января 1924 г., на территории Полесского воеводства в то время проживало 84.614 поляков, 412.506 белорусов, 2.203 украинцев, 1.810 русских, 125.643 евреев и 441.702 «полешуков» [1, л. 1–2][7]. Примечательно, что численность тех, кто идентифицировал себя как «полешуки» – 441.702 человека – оказалась самой большой, заметно превышая численность белорусов, которая по данным официальной польской статистики составляла тогда 412.506 человек.
Показательно, что по официальным данным следующей переписи населения, проведённой в Польше в 1931 г., численность полешуков на территории Полесского воеводства существенно возросла, составив 710.870 человек или 63,1% от общей численности населения Полесья. Одновременно заметно выросла также численность поляков, достигнув 154.955 человек или около 14% от общей численности населения Полесского воеводства [2, л. 40][8].
Впрочем, данные цифры отражали не столько этнокультурные реалии полесского региона, сколько приоритеты и практические результаты этнонациональной политики польской администрации, использовавшей переписи прежде всего как инструмент создания желаемой для польских властей картины этнической структуры населения Полесья путём всяческого, зачастую откровенно искусственного завышения числа поляков, к которым часто относили белорусов-католиков, и числа полешуков. Все это можно рассматривать как убедительный пример ярко выраженного «этнического предпринимательства» [3, с. 111][9] со стороны польского государства, которое зачастую и небезуспешно «предписывало» в своих интересах определённую этническую идентичность местному населению.
Как справедливо отмечал известный польский историк Е. Томашевский, переписи населения в межвоенной Польше были отмечены как целым рядом недостатков, так и прямых фальсификаций; по его словам, «национальную принадлежность той многочисленной части населения Полесья, которая не могла сама определить свою национальность, определяли в основном сами счетные комиссары. Частым явлением были факты, когда национальная принадлежность людей определялась не ими самими, а другими лицами. Кроме того, известны факты, когда сами счетчики были малограмотными…» [4, с. 20-21][10].
Характерно, что к работе счётчиками в ходе переписей польские власти, как правило, привлекали исключительно благонадёжные и полностью политически лояльные к польскому государству национальные и социальные группы. Так, счётчиками, как правило, являлись этнические поляки-католики, чаще всего местные учителя, чиновники или представители силовых структур, которые прекрасно понимали специфику государственных интересов Польши в данном регионе и свою роль в качестве счётчиков.
Однако консервация самосознания коренного восточнославянского населения Полесья на региональном уровне для противодействия распространению у него белорусской, русской или украинской идентичности была не самоцелью польской этнокультурной политики в данном регионе, а лишь средством для достижения более важной цели, которая заключалась в полной полонизации местного населения. В предложениях полесского воеводы В. Костек-Бернацкого о мерах по поднятию образовательного уровня населения Полесья, направленных в министерство внутренних дел Второй Речи Посполитой 1 февраля 1937 г. под грифом «совершенно секретно», открыто говорилось о том, что «главная цель заключается в пробуждении в национально несознательном полешуке чувства принадлежности к польскому народу» [5, л. 14-15][11] и указывалось, что наиболее эффективным методом достижения подобной цели является «широкое распространение польского школьного образования» [5, л. 14-15][12].
При этом полесский воевода открыто подчёркивал необходимость присылать на работу в Полесье в качестве учителей исключительно урождённых поляков-католиков из внутренних областей Польши, которые, по его словам, «должны в полной мере осознавать важность своей миссии» [5, л. 14-15][13]. Полесский воевода также предостерегал руководство министерства внутренних дел Второй Речи Посполитой против практики использования в качестве учителей на территории Полесского воеводства русских, белорусов, украинцев или местных полешуков, поскольку, как подчёркивал высокопоставленный польский чиновник, «учитель-полешук православного вероисповедания чаще всего русифицируется или украинизируется и вместо того, чтобы приносить пользу государству, часто попадает под влияние окружения, настроенного враждебно по отношению к польскости» [5, л. 14-15][14]. Тем самым высокопоставленный польский чиновник невольно признавал цивилизационную принадлежность коренного восточнославянского и православного населения белорусского Полесья к Русскому миру.
Продолжение следует…
[1] Милош, Ч. Поиск Отчизны. Санкт-Петербург: Европейский дом, 2011. С. 8.
[2] Там же. С. 171.
[3] Там же. С. 22.
[4] Dmowski, R. Polityka Polska i odbudowanie państwa. Warszawa, 1926. S. 17.
[5] Mironowicz, E. Białorusini i Ukraińcy w polityce obozu piłsudczykowskiego. Białystok, 2007. S. 10.
[6] Государственный архив Брестской области (ГАБО). – Ф. 01. Оп. 01. Д. 489. Л. 31.
[7] Государственный архив Брестской области (ГАБО). – Ф. 01. Оп. 01. Д. 2516. Л. 1-2.
[8] ГАБО. – Ф. 01. Оп. 08. Д. 1658. Л. 40.
[9] Тишков В.А. Реквием по этносу. Исследования по социально-культурной антропологии. Москва: Наука, 2003. С. 111.
[10] Tomaszewski J. Z dzejów Polesia 1921-1939. Zarys stosunków społeczno-ekonomicznych. Warszawa: Państwowe wydawnictwo naukowe, 1963. S. 20-21.
[11] ГАБО. – Ф. 01. Оп. 08. Д. 1656. Л. 14-15.
[12] Там же.
[13] Там же. Л. 16.
[14] Там же.
