Логика взаимоотношений балканских государств кажется порою наблюдателю со стороны весьма странной. Её весьма сложно понять, если не знать основных событий, произошедших в сербско-болгарских отношениях за последние полторы сотни лет. А потому всякому человеку, желающему приблизиться к пониманию нынешней ситуации, необходимо знать о сербско-болгарских войнах нового времени. Кроме того, чтобы правильно понимать логику, которой руководствуются высшие государственные деятели Сербии (конечно, речь идёт о политиках, пекущихся о благе своей страны, а не о марионетках), то нужно помнить о том, что Сербией правили не только Карагеоргиевичи, но и Обреновичи. И у Обреновичей, нравится нам это или нет, была своя правда.
Сербия и Болгария воевали друг против друга в обеих Мировых войнах; ранее – во Второй Балканской войне (1913 г.); но впервые новосербское государство столкнулось с новоболгарским в 1885 году. Мы употребили такие термины ибо в Средние века было немало сербо-болгарских войн.
Во время Первой мировой войны Болгары примкнули к коалиции Центральных держав, мотивированные желанием поквитаться с Сербией за унижение 2-й Балканской войны и вернуть земли Славянской Македонии, которые были – по мнению болгар – несправедливо присоединены к Королевству Сербии целиком. Предварительно, как мы помним, был уговор разделить эти земли по линии Куманово-Охрид. Положа руку на сердце – при всей любви к Сербии и Сватосавию – признаем… Нет, не то, чтобы правоту болгар в 1915 году, ибо какая может быть правда у тех, кто ударил в спину и, тем самым, помог агрессорам, уже «прославившимся» геноцидом над православным славянским населением… Но нужно – объективности ради – признать неправоту сербов в 1913.
Именно спор за вот эту чересполосицу Македонии, – которая, как видим сегодня, не досталась ни сербам, ни болгарам – и сделал православных славян врагами – к злорадству неприятелей христианства и славянства. Однако же, говоря о взаимных обидах православных балканских славян, нельзя забывать и о том, что впервые в Новой истории эти народы столкнулись ещё в 1885 г. И причиной был спор за всё те же земли Македонии. Тогда Сербия напала на Болгарию, и с этим сербы не спорят. Другое дело, что существует идеологический заказ обвинить в этой войне… русских.
На популярном среди сербских школьников сайте, посвящённом вопросам истории, так и говорится: «Первый конфликт сербов и болгар был спровоцирован крупнейшим славянским и православным государством Россия (нанесшим ущерб Сербии в интересах Болгарии ради ее целей, которые были ближе к болгарским) после войны с турками в 1878 году решением Сан-Стефанского мирного договора, который под давлением великих держав был изменен в том же году на конгрессе в Берлине».[1]
Сейчас хотелось бы познакомить читателей с тем, как преподносится Сербско-болгарская война 1885 г. видным историком, членом Югославского правительства в изгнании (1941 г.) Слободаном Йовановичем в третьем томе своей книги о правлении короля Милана Обреновича. [2]
Объединение Болгарии
«Берлинский договор отделил от Болгарии Восточную Румелию, которая по Сан-Стефанскому договору была объединена с ней. Болгария становилась вассальным княжеством султана, а Восточная Румелия – его автономной областью. Восточной Румелией управлял генерал-губернатор, который был назначен Портой по соглашению с великими державами. В этой области не было турецких войск; внутренний порядок и мир охраняла народная армия.
6 сентября 1885 года в Восточной Румелии вспыхнул бунт. Один отряд народной армии вошёл в Пловдив, сверг генерал-губернатора и провозгласил объединение Восточной Румелии с Болгарией. Временное правительство, тотчас же образованное, немедленно призвало Александра Баттенберга, болгарского князя, в Пловдив.
Баттенберг признал Пловдивский переворот, и 8 сентября объявил себя «князем Северной и Южной Болгарии», а 10-го вошёл в Пловдив с болгарскими войсками.
Объединение Восточной Румелии с Болгарией годами готовилось болгарскими националистами и российскими агентами. Баттенберг был проинформирован об их деятельности, но только в целом. Он плохо относился к русскому царю, и у российских агентов был двоякий план: объединить Восточную Румелию и Болгарию, чтобы сделать первый шаг к реализации Великой Болгарии в соответствии со Сан-Стефанским договором, создать которую не позволил Берлинский конгресс и по случаю этого объединения спровоцировать падение Баттенберга». [3]
Расчёт был следующий: Баттенберг будет поставлен перед свершившимся актом объединения. И если он признает его, то его сместят как нарушителя Берлинского договора; если он не признает его, он – как препона объединению – будет сметён возмущённым болгарским народом. В первом случае его сместят представители великих держав, во втором – болгарский народ.
Баттенберг понял игру спецслужб, но – опасаясь больше болгарского народа, нежели европейской дипломатии – не выступил против Пловдивского переворота.
Болгария после Берлинского конгресса
Посмотрим, как описывается ситуация в Болгарии одним из ведущих сербских историков современности, академиком Чедомиром Поповым (1936-2012).
«В Княжестве Болгарии Берлинский конгресс предоставил России право в течение двух лет участвовать в образовании её государственных учреждений и вооружённых сил. Важным событием в реализации российских прав стало избрание в апреле 1879 года дальнего родственника (племянника супруги императора Максимилианы-Вильгельмины-Марии Гессенской – прим. Ред.) царя Александра Баттенберга князем Болгарии. Император Александр II тогда и не подозревал, что этот выбор станет началом ослабления русского контроля над молодым княжеством. Император, напротив, надеялся, что Баттенберг урежет политическое влияние болгарских либералов, которые в 1881 году одержали победу на выборах в первое Национальное собрание Болгарии и сразу же выразили своё несогласие с российским господством в Болгарии. Два ключевых министерства в правительстве Болгарии (МИД и армия) принадлежали двум русским генералам. Баттенберг, тем не менее, считал, что может укрепить свое правящее положение в Болгарии, согласовав свою политику с расположением Национального собрания и патриотической общественности.
На новых выборах 1884 года либералы снова одержали победу, а их лидеры Каравелов и особенно Стамболов открыто выступили против опеки России в Болгарии. По просьбе либералов князь сместил русских генералов с министерских постов и одобрил тайные действия либералов, направленные на объединение княжества Болгария и Восточной Румелии. В Румелии в 1884 году сформирован Комитет под руководством Ж. Стоянова, который сразу же вступил в тайные связи с высшими политическими и военными властями княжества. В сентябре 1885 года этот Комитет сверг турецкого губернатора Румелии и объявил о её объединении с Болгарией. Князь Александр с готовностью встретил призыв новых правителей Румелии и во главе своих войск триумфально двинулся в Пловдив. На этом Болгарское национальное объединение было завершено.
Все подписавшие Берлинский договор молчаливо признали этот fait accompli [4], хотя он резко подорвал принцип “статус-кво”, за который они якобы искренне выступали. Более того, они также принудили Турцию ограничиться лишь формальным протестом против этого акта. Это было сделано для того, чтобы исключить российское влияние из объединения болгарского государства. Петербург хорошо это понимал и был единственным из держав, кто не признал „Пловдивский переворот“, добившись санкций против князя Баттенберга, что по-настоящему удивило неосведомленную европейскую общественность, вспомнившую бурную пропаганду России в 1878 году по созданию «Великой» Болгарии.
Объединение Болгарии больше всего взволновало сербского короля, который после Румелии уже видел в руках Болгар и Македонию. Тонко и аккуратно подстрекаемый Австро-Венгрией, он принял решение и убедил своё правительство противостоять объединению болгар силой оружия.
Расчёт Австрии в этом случае был ясен: Кровавая вражда между двумя славянскими народами на Балканах на долгое время сделает невозможным их взаимное сотрудничества. При этом не было дано никаких обязательств выполнить обещание, данное королю Милану о возможности расширения Сербии „в южном направлении“». [5]
Что в объединении Болгарии увидел король Сербии?
Однако, вернёмся к монографии Слободана Йовановича.
«На министерской сессии 9 сентября король Милан изложил свою точку зрения с „такой убедительностью, решимостью и патриотизмом“, что министры „заявили, что согласны с его точкой зрения“. Так было позже: король Милан предлагал что нужно делать, а министры только принимали его планы, которые он всегда умел защищать с большой „убедительностью и решимостью“.
Точка зрения короля Милана была ясна и проста. Объединение Болгарии противоречит нашим народным интересам. Объединившись с Восточной Румелией, Болгария становится большим государством, чем мы, и однажды может захватить Македонию. Мы должны протестовать против Пловдивского переворота, и нам удобнее всего в этом протесте сослаться на Берлинский договор, который был нарушен пловдивским переворотом. Этот международный акт установил на Балканах определенный баланс сил; болгары сейчас нарушают его в свою пользу и в наш ущерб. Если великие державы сохранят действие Берлинского договора и восстановят положение дел, существовавшее до Пловдивского переворота – status quo ante, – Сербия останется мирной; в противном случае она будет стремиться восстановить балканское равновесие силой оружия.
Как только стало известно о проекте «Сан-Стефанской» «Великой Болгарии» – Болгарии, объединённой с Восточной Румелией и Македонией, – король Милан решил, что реализация этой Болгарии означает крах Сербии.
Поскольку Сан-Стефанский договор был делом рук России, он отошёл от России и примкнул к Австрии, заключив в 1881 году тайную конвенцию в надежде однажды под её защитой спуститься в Вардарскую долину и помешать созданию Великой Болгарии. Король Милан был искреннен, когда говорил своим министрам, что Сербия должна противостоять Пловдивскому перевороту, вплоть до сопротивления с оружием в руках. И хотя он считал этот переворот опасным для наших народных интересов, ему было на руку то, что произошло. Противопоставление сербских и болгарских интересов стало явью, король Милан высказал австро-венгерскому послу, что после этого не может оставаться скрытым противопоставление российско-австрийских интересов.
Кто знает, не дойдёт ли дело до той русско-австрийской войны, о которой так грезил король Милан?» [6]
Между двумя царствами
Суть метаний Обреновичей в частности и в целом сербского образованного общества той поры между Петербургом и Веной кратко и ёмко обозначены канадским историком греческого происхождения Лефтеном Ставрианосом в опубликованной в 1958 году книге «The Balkans Since 1453». Автор уделил особое внимание национальному пробуждению и процессам государственного строительства на Балканах. Книга получила высокую оценку многих балканских историков, а потому, видимо, ныне рекомендуется ученикам гимназий, студентам и просто любителям истории.
«Борьба между Россией и Австрией за господство над Сербией в значительной степени определяла развитие этой страны на протяжении всего XIX века. Она глубоко повлияла не только на сербские отношения с другими странами, но и на внутреннюю политику Сербии. Сербские политические лидеры классифицировались как австрофилы и русофилы. Первые обычно были приверженцами западной культуры и рассматривали Россию как азиатское и полуварварское государство. Соответственно, они были убеждены, что сербские национальные интересы диктуют тесные отношения с Австрией. Самым значительным в лагере австрофилов была партия Напредняков (Прогрессивная партия), которая получила после 1878 года мощную поддержку от князя Милана.
Русофилы, с другой стороны, были собраны в основном в Радикальной партии. Её идеология тоже берёт свое начало с Запада. Однако лидеры радикалов находились под сильным влиянием различных русских изгнанников в Швейцарии, начиная от анархиста Бакунина и заканчивая сторонниками всех вариантов социализма. Со временем лидеры Радикальной партии заменили свой социализм и республиканизм национализмом и монархизмом и, таким образом, стали более приемлемыми для консервативного сербского крестьянства. Во внешней политике радикалы, в отличие от прогрессистов, считали Россию лидером славянского мира и защитником славянских народов от их традиционных врагов – немцев и турок. Такая позиция была одобрена многими сербами и легла в основу сильной поддержки Радикальной партии в народе.
До отречения Милана Обреновича в 1889 году Сербия была твёрдо привержена проавстрийской политике. Несчастный сын и преемник Милана Александр колебался между Австрией и Россией, безуспешно пытаясь заручиться поддержкой себя и своей непопулярной королевы. Убийство Александра и его венценосной супруги в 1903 году привело к смене династии и изменению общей национальной политики.
Покорность Вене сменилось более независимой и более национально ориентированной политикой. Одним из последствий этого стала так называемая Таможенная война, экономический конфликт с сильной политической примесью. Политическая составляющая становилась всё более значимой, поскольку Сербия при новом режиме в Белграде становилась более привлекательной для южных славян, находившихся под властью Габсбургов. Открытый конфликт разразился, когда Австрия аннексировала Боснию и Герцеговину в октябре 1908 года. С тех пор Австрия стала смертельным врагом южных славян, а Сербия – экзистенциальной угрозой для империи Габсбургов. Сараево и Первая Мировая война были логическим результатом тех десятилетий непримиримого противостояния». [7]
После войн с турками (1876-1878) Сербия, временно расставшись с Россией, попыталась связать свою судьбу с Австро-Венгрией. Однако народ не мог в качестве союзников принять немцев, которые веками правили сербами, и, несмотря на большое разочарование, остался верен русским. Австрофильскую политику не поддержали не только радикалы, но и либералы. Лидер либералов Йован Ристич не соглашался с пронемецкой политикой, поэтому князь Милан в австрофильской политике полагался на прогрессистов (Милана Пирочанца и Милутина Гарашанина). Напредняки не пользовались популярностью в народе, но тогда симпатии ещё не были решающим фактором формирования правительства, потому что до введения парламентской демократии решение этого вопроса зависело от воли властелина.
«Шестого мая 1881 года новое правительство заключило торговое соглашение, которое предусматривало такие низкие пошлины на австрийско-сербскую торговлю, что это было почти равносильно Таможенному союзу. Это устраивало сербских крестьян, которые получили почти неограниченный рынок в империи Габсбургов. С другой стороны, сербская промышленность осталась почти без какой-либо защиты от конкуренции со стороны австрийских производителей промтоваров. Кроме того, вся сербская экономика оказалась в опасной зависимости от Австрии. Между 1884 и 1892 года примерно 87% экспорта и 66% импорта Сербии приходилось на торговлю с её северным соседом.
Гораздо более серьёзным, чем торговое соглашение, был политический пакт, который Милан заключил самостоятельно во время своего визита в Вену в июне 1881 года. Когда он привёз этот документ в Белград, Пирочанин и Гарашанин пригрозили уйти в отставку в знак протеста против условий, которые он содержал. И у них действительно были причины для этого, потому что текст требовал от Сербии предотвратить на своей территории (включая славянские провинции Босния, Герцеговина и Нови-Пазарский санджак) все возможные заговоры против Австрии и не заключать никаких соглашений с другими странами без согласия Австрии. В обмен на эти необычные обязательства Австрия согласилась признать Милана королём, если он решит принять этот титул, и поддержать Сербию, если она попытается расшириться на юг, отметив, что это не относится к Нови-Пазарскому санджаку. Прочитав текст этого пакта, Пирочанац заметил, что „по такой конвенции Сербия будет для Австро-Венгрии тем же, чем Тунис для Франции“.
Дабы успокоить министров, Милан вернулся в Вену, чтобы обеспечить изменение условий. Ему удалось сделать заявление (30 октябрь 1881 г.), в котором указывалось, что соглашение „не может ограничивать право Сербии вести переговоры и заключать соглашения, даже политического характера, с другими правительствами. Он не подразумевает никаких других обязательств перед Сербией, кроме обязательства не готовить и не заключать никакого политического соглашения, которое противоречило бы духу и букве упомянутой секретной конвенции“.
Это чёткое заявление удовлетворило сербских министров, и политический кризис миновал. Но, по сути, заявление не имело никакого веса. Чтобы получить его, Милан за неделю до этого, 24 октября, самостоятельно написал секретное заявление, в котором признал всю важность первоначального соглашения. “Настоящим я принимаю официальное обязательство и гарантирую своей честью и своим достоинством князя Сербии, что я не буду вступать в какие-либо переговоры, касающиеся какого-либо политического соглашения между Сербией и каким-либо третьим государством без ведома и предварительного согласия Австро-Венгрии“. Таким образом, Милан обманул министров и превратил свою страну в положение австрийского Туниса.
Заверения в поддержке Австрии не решили проблемы Милана. Фактически, его положение неуклонно ухудшалось, поскольку оппозиция его правлению становилась всё сильнее. Одной из причин такой непопулярности была его проавстрийская политика, которая требовала принятия того, что большинство сербов считали неприемлемым, – существующего положения дел в Боснии и Герцеговине и в южных провинциях, находящихся под властью Турции. Другой причиной было его поведение по отношению к королеве Наталье, дочери русского полковника. Милана ни в коем случае нельзя было назвать верным мужем, а поскольку Наталья была красива и полна духа, любовь публики была на её стороне. Кроме того, она, естественно, была настроена пророссийски, что сделало её ещё более любимой в стране. Таким образом, охлаждение отношений в королевской семье приобрело политическую окраску, причём непопулярную сторону в конфликте, безусловно, представлял Милан. Всё чаще можно было слышать, что Сербии было бы лучше, если бы его заменил черногорский князь Никола Петрович или Петар Караджорджевич, который жил в уединении в Женеве». [8]
Однако, вернёмся к сербско-болгарской войне 1885 г.
«Война престижа»
В своей монографии Слободан Йованович утверждает, что король Милан (да, уже не князь, а король) на первых порах скрывал свои воинственные намерения, и его намёки на необходимость «поддержания уважения к Берлинскому договору и восстановления нарушенного баланса»… были безадресны.
«Противника, с которым мы будем воевать из-за Берлинского договора и нарушенного баланса, он не отметил. Ни близко, ни издалека. Он говорил войскам только в целом, что поведет их против врага. Солдаты удивлённо вопрошали: На какого врага? Хотя король ничего не говорил, по передвижениям войск и их сбору на восточной границе было видно, что имеется в виду войну с болгарами.
Публике это показалось странным.
Она поняла бы войну с Австрией, которая держала нашу Боснию и Герцеговину. И поняла бы войну с Турцией, которая держала нашу Македонию. Но не понимала войны с Болгарией, которая, присвоив себе восточную Румелию, забрала свою землю, а не нашу. Чтобы ради завоевания Македонии следовало идти на Софию вместо Скопье… это было слишком высокой политикой для простых граждан. Обычные граждане привыкли к войнам народного подъёма. Такая война политических расчётов, война “государственного дела” была для них в новинку.
У публики воинственное настроение, если оно и существовало, было направлено против турок; в первые дни после Пловдивского переворота в Белграде раздались крики: «На Вардар!» С политической точки зрения, для короля Милана вторжение в Македонию было бы весьма благоприятным: таким образом, весь Восточный вопрос был бы открыт, и русско-австрийский конфликт стал бы неизбежным. Но с военной точки зрения вторжение в Македонию казалось королю Милану очень рискованным. После турецких войн он стал обрёл высокое мнение о турецкой армии и опасался, что наше вторжение в Македонию закончится поражением, подобным войне 1876 года.
Не смея выдвинуться против турок, король Милан мог вести войну только против болгар. Он не представлял эту войну как завоевательную. Он не ставил перед собою цели оторвать кусок болгарской земли. Его целью было разрушение болгарское объединения. После победы над болгарами он согласился вернуться с пустыми руками, но при условии, что будет восстановлено положение дел, существовавшее до Пловдивского переворота; война за status quo ante, как тогда говорили. Или, точнее, война престижа. Война, которая показала бы, что без согласия Сербии и её короля положение дел на Балканах меняться не смеет». [9]
Отношение великих держав к войне и объявление войны
Заключённая Миланом «тайная конвенция [1881 года] с Австрией не предусматривала случая объединения Болгарии, поэтому Австрия не обязана была нам оказать какую-либо поддержку в споре между нами и болгарами, возникшем по случаю Пловдивского переворота. Эту поддержку, к которой она не была обязана секретной конвенцией, Австрия предложила нам добровольно. Она хотела предотвратить сербско-болгарскую войну, которая была опасна для нее самой, потому что могла привести к её конфликту с Россией. Кроме того, она одновременно сочувствовала и королю Милану, и князю Баттенбергу, поскольку оба были противниками русского влияния на Балканах. Сербско-болгарская война наверняка закончится падением Милана или Баттенберга, в зависимости от того, кто будет побеждён. Чтобы избежать конфликта с Россией и сохранить на престоле одновременно и короля Милана, и князя Александра, Австрия стремилась разрешить сербско-болгарский конфликт без войны. Из Вены навалились на короля Милана, чтобы отложить войну, пока Австрия сначала не попытается защитить сербские интересы дипломатическим путём». [10]
Как Австрия думала отстоять интересы Сербии? Либо убедить представителей великих держав не признавать объединения Болгарии как недвусмысленного нарушения Берлинского соглашения, либо договориться о том, чтобы Сербия получила территориальную компенсацию от Болгарии. Пусть и незначительную, но достаточную для сохранения престижа Сербии.
Но Австрия с 1881 года была членом Тройственного союза с Российской и Германской империями. Ей было необходимо их согласие. Россия возражала, а в Германии посчитали, что объединение Болгарии и Восточной Румелии в интересах России и, является своего рода компенсацией за австрийскую аннексию Боснии и Герцеговины. Нарушение Берлинского соглашения было оправдано тем, что формально Болгария и Восточная Румелия оставались отдельными, но по сути объединенными, поскольку один и тот же человек являлся и князем Болгарии и губернатором Румелии.
Глава правительства Германии Бисмарк в сущности не противился войне: «Ему даже казалось, что было бы хорошо, если бы сербы и болгары дрались: поскольку они били друг друга, они были б «выпустили пар», а великим державам было бы легче навязывать им свою волю». [11]
Британия подталкивала болгарского князя к тому, чтобы предложить сербам соглашение о территориальной компенсации. Делалось это ради того, чтобы сохранить его как противника России на троне, спасая его от возможного поражения в войне. Но король Милан отказался от переговоров ради сохранения хороших отношений с Османской империей (под властью которой формально все еще находились Болгария и Восточная Румелия). Ибо теоретически турки могли быть союзниками в войне против Болгарии.
Турция не собиралась брать Болгарию под защиту от сербов: «в этом случае за права султана боролись мы, а не их вассалы-болгары. […] Наши разговоры с Портой длились около двух недель. Порта, наконец, невнятным образом обещала нам нейтралитет, разумеется, при условии, что мы ведём не завоевательную войну, а войну за защиту Берлинского договора». [12]
Сербия объявила войну Болгарии. Австрийский посол убедил короля Милана не упоминать Берлинский конгресс в качестве причины войны, чтобы не вмешивать в конфликт великие державы, которые были против сербского требования.
«Поводом к войне стало нарушение болгарами границы, которое было настолько слабо доказано, что в Европе мы, а не болгары, выглядели как напавшие. В своей прокламации народу король Милан говорил не о нарушении Берлинского договора или Балканского баланса, а о наших старых счётах с болгарами – о Бреге [пограничном споре] и эмигрантском вопросе [предоставлении Болгарией убежища осуждённым по политическим статьям за организации Тимочского восстания. Война приобрела значение небольшого локального столкновения, которое должно было произойти в 1884 году, но было отложена на год». [13]
Реакция Сербии на объявление войны
«Объявление войны было принято в Сербии с чувством большого облегчения. Почти месяц армия под долгими осенними дождями стояла собранной и ждала приказа пересечь границу. Эта неопределенность утомила и военных, и публику: когда стало известно об объявлении войны, с души каждого свалился камень. Кстати, за исключением нескольких министров из партии Напредняков и нескольких старших офицеров, получивших главные должности, никто не был в восторге от войны, – можно даже сказать, что никто не понимал её <смысла>.
Радикалы были категорически против войны. Они всегда проповедовали Балканский союз. Из всех балканских народов болгары казались им нашими самыми естественными союзниками. […] Они обвинили короля Милана в том, что он просто инструмент Австрии: братоубийственная война, которую он ведёт против Болгарии, не имеет никакой другой цели, кроме как сделать невозможным Балканский союз и облегчить Австрии господство над разобщёнными балканскими народами». [14]
Против войны выступили, хотя и менее решительно, либералы Йована Ристича.
«Он не увлекался идеями сербско-болгарского братства как радикалы; ему было ясно, что только сильная Сербия может заставить Болгарию занять правильную позицию. Но именно поэтому Ристич не одобрял нашу войну с болгарами. В то время, когда он имел положение (при прогрессистах), он был настроен на Россию, как на единственную защитницу; поэтому ему пришлось корректировать свои заявления о нашей внешней политике в соответствии с её отношением. Она <Россия> осуждала сербско–болгарскую войну, он также осуждал её, – и стремился примирить Россию с нашими требованиями компенсации. Ибо он просил компенсацию за счёт турецких земель (Старой Сербии или Македонии), а не болгарских». [16]
Среди напредняков Гарашанин решительно принял позицию короля как свою собственную, а Пирочанац и Новакович были не такими воинственными.
«Они побоивались, что король поспешит с войной, как поспешил в 1876, побаивались, что он начнёт войну без достаточной подготовки и истощит наши силы до того, как наступит время окончательного решения болгарского вопроса. Пирочанац согласился на войну только в случае крайней нужды. Как и радикалы, он был сторонником Балканского союза, который из-за Сербско-Болгарской войны мог быть отложен на многие годы». [16]
Слободан Йованович описывает позицию обычного человека в это время следующим образом: «Болгары не согрешили против нас тем, что воспользовались удобным случаем, поэтому взяли одну страну, которая всегда была их. Вместо того, чтобы злиться на них, мы должны равняться на них, чтобы мы могли взять то, что принадлежит нам. Но король Милан вместо того, чтобы атаковать наших закоренелых врагов, турок или австрийцев, напал на наших братьев-болгар. Тем самым он подыграл Австрии, которая всегда враждовала с балканскими народами». [17]
Позицию короля Милана в отношении Сербско-болгарской войны 1885 года Слободан Йованович оценил так: «Король Милан, без сомнения, в этом случае видел государственные интересы яснее, нежели их видели наши партии и публика. Он судил правильнее, чем радикалы, которые ещё не знали о противоречии интересов, существовавших между сербским и болгарским государствами, наряду с родственностью сербского и болгарского народов. Он судил правильнее, чем Ристич, который и после Сан-Стефанского мира надеялся на помощь России в присоединении к Сербии Северной Македонии. Он судил правильнее, чем Пирочанац, у которого в 1885 году не было какой-либо конкретной политики. Король Милан ясно понимал, что, поскольку Сербия позволила Австрии захватить у неё Боснию, то нельзя позволить Болгарии захватить у неё Македонию, и что в 1885 году настал момент для решения македонского вопроса между нами и болгарами. В письме королеве Наталье от 14 октября 1885 года он говорит, что война с болгарами будет не войной за клочок земли, а „гражданской войной“ между двумя братскими народами из-за того, кто из них станет играть первую роль на Балканах. Т.е. войной за гегемонию, как и прусско-австрийская война 1866 года. Если смотреть не с более широкой славянской точки зрения, а с более узкой сербской, то война с болгарами была оправдана: в этой войне не было ничего ненационального и предательского, потому что её конечной целью была Македония.
Ошибка короля Милана только в том, что он не объявил людям истинные побуждения к войне. Он так завернул свою мысль в дипломатические фразы, что действительно могло показаться, что война с болгарами – это „кабинетная война“ в худшем смысле этого слова – война, которая не отвечает потребностям народа, но ведётся для удовлетворения амбиций правительства. Без сомнения, он не мог быть таким открытым в своих официальных заявлениях, как в письмах, которые писал своей жене. Но, помимо официальных заявлений, у него был способ через своих людей и свою прессу донести свои мысли до аудитории и обратить внимание на национальное значение Болгарской войны. Он почти ничего не делал в этом направлении, – и если в 1876 году было слишком много энтузиазма, то для войны 1885 года его было явно недостаточно. У короля Милана развивалась и разрасталось какая-то болезненное самолюбие, – именно болезненная влюблённость в себя. Не только жаждал успеха, но и хотел, чтобы этот успех был чисто его. Окружал себя людьми, у которых не было большого голоса, и с которыми ему не приходилось делиться похвалой и славой. В своей политической деятельности он не только не заботился о народе, но и с особым удовольствием задирал нос.
Князь Милош скрывал свой деспотизм; строил из себя человека из народа, и всегда был за благо народа, если не в сердце, то на словах. Король Милан, напротив, как бы боялся, что его деспотизм не будет заметен; он подчёркивал свою волю и прихоть даже тогда, когда на самом деле он делал больше для людей, чем для себя. Эти качества больше подходили бы тщеславному художнику, чем трезвому практическому политику. Из-за этих качеств король Милан закрылся перед болгарской войной; мало кому доверял то, что он задумал; делал дела в строжайшей тайне, будто готовил театральный сюрприз, который должен будет поразить всех и вся. Болгарская война должна была быть чисто его войной, которую он сам придумал и провёл. Понятно, что такая война, в которой публика оставалась пассивной до самого конца, не могла быть популярной». [18]
Окончание следует
Литература
[1] https://vistorija.com/2017/11/12/srpsko-bugarski-rat-1885/
[2] Слободан Јовановић, Влада Милана Обреновића, Београд 1934.
[3] Там же. С. 219-220.
[4] Fait accompli (с фр. «свершившийся факт») — термин, используемый для обозначения международной политики ряда государств, действующих в обход международно-правовых норм с целью создания такой ситуации, при которой то либо иное событие будет принято как свершившийся факт без возможности возврата произошедшего в первоначальное своё состояние.
[5] Чедомир Попов, Грађанска Европа III (1771-1914), Београд 2010, С. 254-256.
[6] Слободан Јовановић, Влада Милана Обреновића, Београд 1934, С. 221-224.
[7] Лефтен Ставријанос, Балкан после 1453, Београд 2005, С. 428.
[8] Там же. С. 429-430.
[9] Слободан Јовановић, Влада Милана Обреновића, Београд 1934, С. 224-226.
[10] Там же, С. 226-227.
[11] Там же, С. 248.
[12] Там же, С. 240.
[13] Там же, С. 242.
[14] Там же, С. 253-254.
[15] Там же, С. 255-256.
[16] Там же, С. 256.
[17] Там же, С. 257.
[18] Там же, С. 257-259.
