В фондах Государственного архива Брестской области (ГАБО) сохранился любопытный документ для служебного пользования, подготовленный одним из сотрудников Управления Полесского воеводства в 1931 г., в котором делалась показательная попытка научного обоснования полешуков как отдельного славянского народа, не имеющего ничего общего с белорусами, украинцами или русскими. Свою служебную записку, посвящённую «полесскому вопросу», польский чиновник начал с пространной критики тех украинцев, русских и белорусов, которые не хотят признавать национальной и этноязыковой обособленности полешуков и трактуют их как часть собственной национальной группы, утверждая при этом, что «местный язык является вымыслом польской администрации» [6, л. 60][1].
Яростно полемизируя с данной точкой зрения, польский чиновник старался доказать, что коренное славянское население Полесья, «происходящее от древлян, не имеет ничего общего с теми племенами, от которых позже произошли русский или украинский народы. Лучшим подтверждением этому служат многовековые войны, которые вели предки нынешних полешуков с киевскими князьями, начиная со времён князя Игоря и княгини Ольги, а также с князьями галицкими…» [6, л. 60][2].
Любопытно, что в первую очередь польский чиновник Полесского воеводства стремился обосновать этноязыковую обособленность полешуков от украинцев. Судя по всему, это было связано с динамично развивавшимся на территории Полесья украинским движением, что вызывало растущие опасения польской местной администрации.
Свой тезис о национально-языковой обособленности полешуков польский чиновник Управления Полесского воеводства стремился также доказать и пространной апелляцией к неким «антропологическим и археологическим исследованиям, которые свидетельствуют о том, что физический тип как предков современных полешуков, так и нынешних обитателей Полесья значительно отличается от физических типов русских и украинцев. Наконец, язык современных полешуков включает многочисленные особенности, чуждые русскому, украинскому и белорусскому языкам. Поэтому, – глубокомысленно заключал автор служебной записки, – полесский язык не может рассматриваться как диалект этих языков, а по отношению к украинскому и белорусскому языкам он может считаться равноправным с ними…» [6, л. 60][3]. Однако каких-либо конкретных примеров глубокомысленно упомянутых «антропологических и археологических исследований» в данной служебной записке приведено не было.
Констатировав, что полешуки, таким образом, образуют отдельную «этно-племенную группу, которая в массе своей ещё не до конца осознала свою национальную принадлежность» [6, л. 60]-61[4], польский чиновник подчёркивал, что «факт проживания около одного миллиона полешуков в границах польского государства имеет колоссальное политическое значение. Вопрос состоит в том, будут ли полешуки ассимилированы и связаны с польским народом, либо же они станут объектом воздействия враждебных нам националистических движений» [6, л. 61][5].
Любопытно, что само присутствие на территории Полесского воеводства белорусов и украинцев польский чиновник объяснял тем, что это в действительности «бывшие полешуки», поддавшиеся влиянию национальной пропаганды со стороны «политических и общественных украинских и белорусских организаций, при этом данная пропаганда продолжалась несколько лет после образования независимой Польши и способствовала развитию сепаратистских тенденций» [6, л. 61][6].
Свою служебную записку польский чиновник завершал призывом максимально использовать в своих интересах этнокультурные особенности Полесья и всячески укреплять здесь польский этнический элемент, поскольку Полесье, по его словам, «представляет собой естественный клин между белорусской этнической массой на севере и украинской массой на юге… Как можно более широкая польская колонизация полесских городов и придание им исключительно польского характера является задачей первостепенной важности для наших восточных кресов…» [6, л. 63][7].
Данная служебная записка, таким образом, содержала не только далекоидущую попытку теоретического обоснования национально-языковой отдельности коренных жителей Полесья от прочих восточных славян, но и весьма чёткий и предметный план полонизации Полесья с учётом этнокультурных особенностей его коренного населения. Конкретные действия польских властей в 1930-е годы позволяют сделать вывод о том, что аргументы автора данного документа были услышаны многими высокопоставленными чиновниками в Варшаве.
Судя по всему, данные мысли полностью разделялись и рядом польских чиновников регионального уровня, которые по мере возможности старались претворять их в жизнь. Так, 24 апреля 1938 г. полесский воевода В. Костек-Бернацкий издал пространную инструкцию, адресованную всем чиновникам Полесского воеводства, в которой он строго осудил имевшую место практику отношения к полешукам как к «чуждому и враждебному элементу» со стороны местной польской администрации. Полесский воевода подчёркивал, что подобная практика является «вредной для польскости Полесья» и требовал от польских чиновников воеводства «считать тех полешуков, которые не относят себя к украинцам, белорусам или русским, поляками вне зависимости от их религиозной принадлежности… Необходимо, – указывал В. Костек-Бернацкий, – окружать полешуков опекой и таким образом притягивать их к польскости. Нужно понимать их диалект, однако говорить с ними необходимо только по-польски…» [7, л. 7-8][8].
В конце документа воевода В. Костек-Бернацкий требовал в обязательном порядке довести данную информацию до сведения всех польских сотрудников Полесского воеводства на уровне поветов и гмин. Уже 1 мая 1938 г. староста Брестского повета разослал данное указание полесского воеводы подчинённым ему чиновникам гмин Брестского повета с требованием тщательно ознакомиться с данным документом, принять его к сведению и удостоверить это собственноручной подписью [7, л. 37][9].
Явная поддержка и протежирование особой «полесской» идентичности со стороны польской администрации в противовес прочим традиционным восточнославянским идентичностям нашла своё выражение в политике польских властей в отношении местных СМИ. Так, например, 26 ноября 1926 г. газета галицко-русской общественности в межвоенной Польше, львовский еженедельник «Русский голос», являвшийся печатным органом Русской Народной Организации (РНО), опубликовал статью под названием «По случаю полесизации». В данной статье подробно сообщалось об издании в Пинске на территории Полесского воеводства газеты «на чистейшем полесском языке». По словам газеты, «уездный сеймик в Пинске – ничтоже сумняшеся – открыл «древнюю нацию – народ полесский». И не только открыл, но стал даже издавать специальную газету для этого до сих пор пребывающего в неизвестности «народа», – с иронией сообщал львовский «Русский голос». – Факт, в достаточной степени говорящий сам за себя! По-видимому, примеры Австро-Венгрии слишком еще стоят перед глазами польского правительства» [8, с. 1][10].
Инициированный и активно поддерживаемый местной польской администрацией «полесский проект» в виде издания газеты на местном полесском диалекте львовский «Русский голос», прекрасно знакомый с австро-венгерской практикой этнокультурной инженерии, расценивал как очередную попытку польских властей подорвать общерусский «национальный организм» и «вытравить в русском народе его национальное сознание, сознание его великой культуры – его русскость» [8, с. 1][11].
Попытки польских властей издавать прессу на местном полесском диалекте, что было призвано содействовать становлению особой местной идентичности и одновременно распространять идеи лояльности к польскому государству, имели место и позднее. В 1928 г. в Пинске при поддержке местной администрации издавался еженедельник «Наша земля», который ставил своей задачей в условиях предвыборной кампании в сейм «освещать жизнь малоземельных крестьян» и разъяснять тем крестьянам, которые не могли читать по-польски, «что делается в стране» [9, с. 1][12].
Характерно, что статьи в данной газете печатались как на местном полесском диалекте с активным использованием польской лексики, так и на литературном русском языке; при этом наиболее важные в пропагандистском отношении материалы редакция предпочитала публиковать именно на русском литературном языке. Тем самым редакторы проправительственного издания фактически признавали широкую распространенность и органичность русской культуры и русского языка для местного населения. В содержательном отношении «Наша земля» выступала в качестве откровенного и при этом весьма агрессивного и примитивного пропагандистского рупора пилсудчиков в регионе, призванного повлиять на итоги выборов в сейм в данной части Полесья. Впрочем, особого влияния на умонастроения коренного населения Полесья данные проекты не имели.
Одновременно с попытками всячески продвигать среди населения издания на местных диалектах, польская администрация на корню блокировала любые попытки местных активистов издавать прессу на русском литературном языке. Так, только в конце 1931 – 1932 гг. в Пинске путём административного удушения со стороны местной польской администрации были ликвидированы газеты «Под небом Полесья» и «Пинский голос», которые, декларируя полнейшую политическую лояльность польскому государству, издавались на литературном русском языке и пытались осторожно продвигать идеи общерусского единства. Это обстоятельство само по себе было категорически неприемлемо для польских властей.
Примечательно, что данные газеты быстро приобрели популярность среди местного населения, включая не только полешуков, но и евреев, что сразу обеспокоило польскую администрацию, побудив её к репрессивным действиям. Конкретные административные меры, направленные на ликвидацию данных изданий, обсуждались на уровне полесского воеводы В. Костек-Бернацкого и министерства внутренних дел в Варшаве. В результате данные газеты, не выдержав массированного административного давления со стороны властей, прекратили свое существование [10, л. 35][13].
В целом любые проявления политической либо культурной активности национальных меньшинств на территории Полесья сразу становились предметом самого пристального внимания польской администрации. Так, например, в 1920-е годы канцелярия полесского воеводы постоянно рассылала старостам Полесского воеводства различные инструкции и разъяснения по поводу методов сбора информации о деятельности белорусских, украинских и еврейских легальных и нелегальных партий и организаций; при этом особое внимание уделялось практическим вопросам организации работы тайных осведомителей польский полиции – конфидентов [16, л. 30][14]. Характер деятельности польской администрации на территории Полесского воеводства очень напоминал действия колониальной администрации на оккупированных территориях с враждебным населением.
Впоследствии контроль за деятельностью представителей национальных меньшинств со стороны польских властей только ужесточался. Так, 25 февраля 1930 г. в специальной записке, направленной всем старостам на территории Полесья, полесский воевода вменял в обязанность «панам старостам» ежемесячно представлять ему специальные подробные отчёты об экономической и хозяйственной деятельности представителей национальных меньшинств на территориях вверенных им староств [17, л. 1][15].
Бдительное око польских чиновников не упускало из виду даже, казалось бы, самые невинные формы культурной деятельности в форме театральных представлений. Так, 19 ноября 1930 г. полесский воевода Крахельский в специальной записке, адресованной старостам Пинского, Пружанского и Косовского поветов, указывал на необходимость усиления контроля за представлениями белорусских любительских театров, особенно устраиваемых Товариществом белорусской школы. В случае обнаружения каких-либо «антигосударственных тенденций» в планируемых театральных представлениях от старост требовалось их немедленно запрещать; при этом на разрешенных представлениях в обязательном порядке должны были присутствовать представители местной полиции либо староства [17, л. 16][16].
Подчинённые полесскому воеводе старосты немедленно «взяли под козырёк» и демонстрировали образцовое служебное рвение. Так, например, староста Пинского повета Полесского воеводства П. Видух в своём пространном отчёте полесскому воеводе от 10 января 1931 г. сообщал, что действовавший на территории вверенного ему повета передвижной театр «Редута» и другие театральные труппы, дававшие представления на русском и еврейском языках, в каких-либо «антигосударственных тенденциях» пока замечены не были и «на общественное мнение нежелательного влияния не оказывали» [18, л. 110][17].
В целом в начале 1930-х годов резко увеличилось количество донесений старост полесскому воеводе с подробной информацией о деятельности театров национальных меньшинств; при этом особое внимание уделялось вопросу их политической лояльности и степени влияния на местное население.
О том, что процесс слежки за представителями национальных меньшинств на уровне отдельных староств Полесского воеводства был поставлен на высокий организационный уровень, свидетельствуют многочисленные и пространные донесения старост Полесскому воеводе в 1928-1929 гг., в которых сообщается о создании подробных картотек на всех ведущих общественных и политических деятелей из числа местных национальных меньшинств [17, л. 1][18].
Показательно, что во многом аналогичную этнокультурную политику власти межвоенной Второй Речи Посполитой проводили и в другом восточнославянском регионе с ярко выраженной региональной спецификой – на территории Лемковины в Западной Галиции, населенной карпатскими русинами-лемками.
Если в период нахождения Галиции в составе Австро-Венгрии местная польская администрация оказывала всяческое содействие украинскому движению в качестве противовеса доминировавшим в то время галицко-русским москвофилам, то с окончательной победой украинского национального направления в Восточной Галиции, распадом Австро-Венгрии и образованием независимой Польши ситуация принципиальным образом изменилась. Усилившееся украинское движение в Восточной Галиции и его национально-государственные амбиции, которые нашли своё выражение в попытках создания независимой Украины, вступили в антагонистическое противоречие с национальными интересами Варшавы. В этих условиях польские власти были вынуждены внести существенные коррективы в свою этнокультурную политику, стремясь воспрепятствовать попыткам украинских деятелей распространить украинскую национальную пропаганду из Восточной Галиции в преимущественно русофильскую в то время Лемковину.
Именно по этой причине польские власти оказывали поддержку местному карпато-русскому лемковскому национальному направлению и административно ограничивали украинскую деятельность в данном регионе – аналогично тому, как в Полесье польская администрация ограничивала украинское и белорусское движение, поддерживая в противовес им местное полесское национальное направление. Примечательно, что в качестве главной опасности и на территории галицкой Лемковины, и на территории Полесья польские чиновники рассматривали именно украинское национальное движение.
Впрочем, в отличие от русинов-лемков Западной Галиции, имевших весьма устойчивую и длительную культурно-национальную традицию, а также традиционную письменность, богатое литературное наследие и самобытную идентичность, являвшуюся составной частью более широкой карпато-русской идентичности, полешуки были практически лишены подобной традиции.
***
Таким образом, польская администрация Полесского воеводства в течение всего межвоенного периода активно разрабатывала и применяла на практике меры, направленные на полонизацию местного восточнославянского населения, рассматривая его как «потенциальных поляков» и используя в качестве инструмента полонизации его этнокультурные особенности, в первую очередь незавершённость процесса формирования модерной национальной идентичности в Полесском регионе и распространённость локальных форм самоидентификации. От нараставшей угрозы неминуемой полонизации белорусское Западное Полесье было окончательно избавлено только в результате воссоединения западно-белорусских земель с БССР осенью 1939 г.
Однако креативные и далекоидущие наработки польских менеджеров «полесского национального проекта» в межвоенный период оказались востребованными в конце 1980 – начале 1990-х годов в период советской «перестройки». В это время активисты возникшего тогда в юго-западной части БССР западно-полесского этнополитического движения пытались реанимировать и использовать некоторые идеи польских чиновников Полесского воеводства межвоенного периода для доказательства существования отдельного «западно-полесского» или «ятвяжского» народа [11][19].
Литература
1. Государственный архив Брестской области (ГАБО). – Ф. 01. Оп. 01. Д. 2516. Л. 1-2.
2. ГАБО. – Ф. 01. Оп. 08. Д. 1658. Л. 40.
3. Тишков, В.А. Реквием по этносу. Исследования по социально-культурной антропологии / В.В. Тишков. – Москва: Наука, 2003. – 544 с.
4. Tomaszewski, J. Z dzejów Polesia 1921-1939. Zarys stosunków społeczno-ekonomicznych / J. Tomaszewski. – Warszawa: Państwowe wydawnictwo naukowe, 1963. – 208 с.
5. ГАБО. – Ф. 01. Оп. 08. Д. 1656.
6. ГАБО. – Ф. 01. Оп. 08. Д. 1661.
7. ГАБО. – Ф. 01. Оп. 08. Д. 1089.
8. Русский голос. Орган Русской Народной Организации. – Львов, 26 ноября 1925. – № 136. – С. 1.
9. Наша земля. Безпартыйна газета нидельня. – 19 стычня 1928. – № 10. – С. 1.
10. ГАБО. – Ф. 01. Оп. 08. Д. 940. Л. 35.
11. Казак, О.Г., Середа, А.С. Западнополесское этнополитическое движение в Беларуси (конец 1980-х – первая половина 1990-х гг.) / О.Г. Казак, А.С. Середа. – Минск: «Колорград», 2023. – 102 с.
12. Милош, Ч. Поиск Отчизны / Ч. Милош. – Санкт-Петербург: Европейский дом, 2011. – 211 с.
13. Dmowski, R. Polityka Polska i odbudowanie państwa / R. Dmowski. – Warszawa, 1926. – 289 s.
14. Mironowicz, E. Białorusini i Ukraińcy w polityce obozu piłsudczykowskiego / E. Mironowicz. – Białystok, 2007. – 264 s.
15. ГАБО. – Ф. 01. Оп. 01. Д. 489. Л. 31.
16. ГАБО. – Ф. 01. Оп. 08. Д. 5. Л. 30.
17. ГАБО. – Ф. 01. Оп. 08. Д. 18. Л. 1.
18. ГАБО. – Ф. 01. Оп. 08. Д. 248. Л. 110.
[1] ГАБО. – Ф. 01. Оп. 08. Д. 1661. Л. 60.
[2] Там же.
[3] Там же.
[4] Там же. Л. 60-61.
[5] Там же. Л. 61.
[6] Там же.
[7] Там же. Л. 63.
[8] ГАБО. – Ф. 01. Оп. 08. Д. 1089. Л. 7-8.
[9] Там же. Л. 37.
[10] Русский голос. Орган Русской Народной Организации. Львов, 26 ноября 1925. № 136. С. 1.
[11] Там же.
[12] Наша земля. Безпартыйна газета нидельня. 19 стычня 1928. № 10. С. 1.
[13] ГАБО. – Ф. 01. Оп. 08. Д. 940. Л. 35.
[14] ГАБО. – Ф. 01. Оп. 08. Д. 5. Л. 30.
[15] ГАБО. – Ф. 01. Оп. 08. Д. 18. Л. 1.
[16] Там же. Л. 16.
[17] ГАБО. – Ф. 01. Оп. 08. Д. 248. Л. 110.
[18] Там же. Л. 1.
[19] См. Казак О.Г., Середа А.С. Западнополесское этнополитическое движение в Беларуси (конец 1980-х – первая половина 1990-х гг.). Минск: «Колорград», 2023.
