Первые прокламации белорусских народников начала 1880-х гг. («К белорусской молодежи», выступления Данилы Боровика и Щирого Белоруса) продолжились и привели к созданию нелегальной газеты «Гомон», выпускавшейся в Санкт-Петербурге студентами Х. И. Ратнером и А. И. Марченко в 1884 г. (вышли два номера, потом редакция была арестована)[1]. В этом издании социалистов-революционеров была предпринята попытка изложить те задачи, которые белорусская группа ставила перед собой. Гомоновцы полагали, что новый орган будет иметь руководящее значение в белорусском движении.
На страницах газеты нашло свое место не только освещение текущих общественно-политических событий в белорусских губерниях, но и национального вопроса. Авторы открыто объявили себя выразителями интересов белорусской народности, хотя при этом понимали, что они представляют собой лишь ее незначительное меньшинство[2]. Однако именно у них пробудилось «народное самосознание», которое от лица всего народа они выразили такими словами: «Долой эксплуатацию, мы сами желаем управлять собой! Долой чужие руки, Белоруссия должна быть для белорусов, а не для чуждых элементов! Довольно нам подчиняться сильнейшим и ждать, куда они нас поворотят – направо или налево!.. Мы сами должны завоевать себе свободу, не возлагая надежды на других!»[3] Такие лозунги были характерны для всех «народных будителей» любой национальности, в данном случае – белорусов. Гомоновцы были убеждены, что развитие национального самосознания непреложно ведет к возможности жить и управляться самим собою, что является неизменным историческим законом. Авторы намеревались помещать статьи на русском, польском и белорусском языках, но выпущенные два номера были только на русском с вкраплениями белорусской речи при передаче прямых слов белорусских крестьян.
Конечно, первой проблемой, которая волновала умы народников в связи с национальным вопросом, было совмещение революционного интернационализма (идеи общечеловеческого движения к социализму) с делением на национально-областные революционные фракции – не ослабляется ли через то само «прогрессивное движение»? Устраняя на этот счет бытующие сомнения, гомоновцы выступали за самые тесные отношения и солидарную работу всех национальных групп в направлении общей цели (свержения монархии), но свою цель на местах видели в «слиянии с народом», чтобы не дать чуждым политическим силам (буржуазным либералам) обмануть его, чтобы пробудить в нем веру в себя и удобнее распространять в народной среде идеи «научного социализма». Выступая против «гнета деспотизма», авторы ратовали за освобождение от государственного централизма и федеративное устройство страны на началах национального равноправия и независимости. Причем государственный централизм, по их мнению, был именно «великорусский», а другие национальности подавлялись будто бы «господствующей великорусской нацией»[4]. В чем именно заключалось подавление великорусами белорусской национальности, авторами осталось без разъяснения, разве что отождествлением российской администрации в крае с великорусами (хотя на должностях управления в России служили люди разных национальностей). Гомоновцы замечали, что политика «русификации» («обрусения») сводилась в общем-то к «искоренению полонизма» и «грызне с представителями католичества», но при этом якобы уничтожалось и «все живое», «всякое проявление свободной жизни»[5], что, конечно, прилагалось революционерами к самим себе. Обращение с историческими фактами здесь совершенно произвольное. Например, указ императора Николая I в 1840 г. об отдельном впредь наименовании белорусских и литовских губерний по главным городам (во избежание административной путаницы), превратно интерпретируется как запрет самого слова «Белоруссия», как стремление «стереть с лица земли целую народность»[6]. Фактически это первый пример искажения данного документа, растиражированный впоследствии в советской историографии.
По национальному вопросу гомоновцам довелось выслушать критику от других лидеров народовольческого движения о неуместном и искусственном формировании новых национальностей. Пришлось признать: «Конечно, в народе (Белоруссии – А. Х.) пока еще нет сознательного стремления к федеративной независимости в том ее виде, как это понимает интеллигенция, но необходимость этой независимости вытекает сама собой из сознания народом своей розни от соседей, эта самостоятельность вытекает из экономических и климатических условий Белоруссии, много отличающих от условий других областей России, из оригинальности характера самого народа»[7].
Более подробно об этих отличительных особенностях говорится в приложении ко второму номеру «Гомона», в статье о национальном вопросе. Здесь неназванный автор начинает с того, что национальное чувство (по определению идеолога народнического движения П. Л. Лаврова) коренится в естественной борьбе народов за существование. В ходе Великой Французской революции национальная идея приобрела новое звучание: стремление какой-либо одной нации «облагодетельствовать» другие нации (зачастую насильно путем тирании), что вызвало их к национальной борьбе. Социализм же поначалу отрицательно отнесся к «национальному патриотизму», который натравливал одну нацию на другую, что приводило к обнищанию простого народа и обогащению правящего меньшинства. Но при переходе от теории к практике революционной борьбы социалисты стали уже говорить о праве народов «быть самим собою» (анархист М. А. Бакунин), теперь национальность стала определять «личность народов исторически цивилизованных». Племена, собранные в одном государстве, доходят постепенно до сознания своей индивидуальности и стремятся к самостоятельности, что революционеры должны всячески поддерживать. Обращаясь, собственно, к «белорусскому вопросу», автор подчеркивает особые географические условия Белоруссии (непроходимые болота, обилие озер), отделяющие ее от Великороссии, Малоросии и Польши. Далее он говорит о «чистоте типа славянского племени кривичей и дреговичей», о чувстве «органической связи народа Белоруссии», отличающего себя от «москалей» (великорусов) и поляков, о религиозной терпимости белорусов, доходящей до индифферентизма (что церковь, что костел – все едино). «Белоруссия имеет свой особенный язык, который, по мнению опытных филологов, представляет много интересного, как остатки наиболее сохранившегося чистого славянского наречия» (впрочем, забота о его дальнейшем развитии оставляется любителям)[8]. Хотя у Белоруссии «нет исторических традиций славного прошлого… она заживет во имя славного будущего, и в этом ее преимущество»[9]. Все это, считает автор, дает право на автономную федеративную самостоятельность в семье народностей России.
Не трудно заметить, что географические и этнографические особенности, обозначенные в статье «Гомона», имеют неопределенный характер. Ведь если следовать такой логике, то и саму Белоруссию следует еще поделить на несколько регионов (озерный, лесистый и холмистый север, Ошмянская, Минская и Оршанская возвышенности по оси запад-восток, заболоченное и речное Полесье на юге). Язык белорусов и территория их проживания очерчены автором также без всякой конкретики. Вообще, к истории он обращается без какого-либо интереса, главное для него – это усвоение социалистической революционной программы. «Свободная от изношенного хлама исторических традиций и воспитанная на критике чуждых культур, белорусская интеллигенция более всего способна возвыситься до современных задач общечеловеческого прогресса. Правда у нее не будет того бессознательного узкого национализма, который называется обыкновенно «духом», – у нее не будет «белорусского духа», но зато она будет проникнута сознательным народничеством, которое во всяком случае лучше всех этих прирожденных национальных преданий, уже по тому вредных, что заключают много ненужного старья»[10].
Таким образом, в ранней публицистике белорусских народников «белорусский вопрос» трактовался в смысле революционном как реализация социалистической программы. Национальная его составляющая сводилась к удобству агитации среди белорусского народа, к территориально-областной автономии будущего управления (чтобы к власти здесь пришли белорусские уроженцы), а вовсе не к развитию языка и этнокультурных традиций. Для гомоновцев все это – «узкий национализм», «старье народных преданий». В связи с этим встречающееся в историографии определение белорусского революционного народничества как национально-освободительного движения следует признать очень условным: оно пропагандировало не столько национальное самосознание, сколько классовую солидарность, говорило о национальном угнетении, а подразумевало классовую эксплуатацию.
[1] Публицистика белорусских народников: нелегальные издания белорусских народников (1881–1884) / сост. С. Х. Александрович, И. С. Александрович. – Минск: БГУ, 1983. – С. 59–122.
[2] От редакции // Там же. С. 60.
[3] Там же. С. 61.
[4] Там же. С. 71.
[5] Гомон № 2. С. 92–93.
[6] Гомон № 1. Там же. С. 61.
[7] Гомон № 2. Там же. С. 85.
[8] Там же. С. 111, 112.
[9] Там же. С. 113.
[10] Там же. С. 116.
