В православной среде стало общим местом прибранивать западноевропейскую живопись на библейские темы, позиционируя эти произведения в качестве чего-то чувственно-сентиментального и настраивающего не на тот лад.
Несколько слов в защиту масляной живописи
Расхожим штампом нашей антимодернистской мифологии является сетование на то, что, дескать, на смену сакральной живописи пришёл Ренессанс, и началась деградация искусства. Деградация действительно началась. Но не сразу.
Под сакральной живописью у нас принято считать фрески и панели, написанные темперой с использованием в решении пространственных задач приёмов обратной перспективы.
При этом сама панель как бы являлась «своего рода «порталом» в мир инобытийный, а вот масляная живопись – это уже либо окошко во дворик, либо даже зеркало. причём зеркало мутное, если не сказать «кривое».
Что же подразумевается обычно под мистикой иконы?
Подразумевается то, что само изображение может включать в созерцающем некие кнопочки, которые вводят его сознание в способность сопребывания с созерцаемым. Но, чтобы не сводилось все к банальному самовнушению, медитации, т.е. роду прельщения духовного, христианские мистики оговаривают, что помимо автоматизма и субъективного состояния созерцающего важнейшим и, пожалуй, даже решающим фактором является Промысл Божий. Кому-то что-то открывается даже при созерцании произведения сельского богомаза, а чья-то душа останется глухой и слепой даже перед Рублёвым или Джотто.
Однако, в искусствоведении, как и в идеологии, Милость Божия, как фактор никоим образом от нас не зависящий, не учитывается, но обращается внимание на то, как изображено созерцаемое и в каком состоянии пребывают созерцающие.
Впрочем, пожалуй, я погорячился. Так глубоко редко кто копает.
Обычно говорят так: икона – хорошо, а произведения эпохи Возрождения – плохо. При этом в качестве иллюстрации сравнивают действительно образец высокохудожественной иконописи с каким-нибудь пошлым произведением эпохи «галантного века» – с тоннами лака и сиропа.
Однако, для того, чтобы икона стала тем самым «порталом» в мир инобытия, должны быть те, кто способен к сопребыванию с первообразами, раскрытыми в образа́х, а много ли таких среди нас? Ещё меньше тех, кто способен к тому, к чему способен был прп. Андрей. Чаще всего мы сталкиваемся с тем, что в принципе мало чем отличается от Пиросмани, разве что сюжеты почерпнуты из Писания.
И наоборот, масляная живопись – это не только манерничание и нередко доведённая до абсурда театрализация.
Кстати, о материале.
Общим местом гуманистической пропаганды стало утверждение, что масляная живопись обладает невероятными – по сравнению с темперной – пластическими свойствами. Но из того, что об этом трубят те, чьё мнение нам кажется заведомо подозрительным, вовсе не значит того, что это – неправда.
Так и есть.
Новые материалы дали художникам новые, доселе неиспользовавшиеся возможности.
А художнику чего хочется больше всего?
Правильно.
Приобрести такие инструменты решения пластических задач, которые помогли бы ему найти наилучшие решения композиционные, колористические, светотеневые, декоративные и т.д. и т.п. В конце концов, искусство тем и ценно, что позволяет «чувства добрые лирой пробуждать». И масляная краска – очень хороший в этой миссии помощник.
Начинается поиск этих возможностей.
Флорентийцы «лепят форму светотенью, тонируя её полупрозрачными лессировками. Венецианцы, напротив, упиваются живописными возможностями нового инструмента и формируют поистине декоративные поверхности, пусть и менее объёмные, с несколько размытым контуром. Произведения мастеров ломбардской и сиенской школ, напротив, характеризуются жёсткой графичностью. Рим всё это гармонично сочетает.
И получается Леонардо, Микеланджело и Рафаэль. О Леонардо – как о художнике – говорить не будем, ибо слишком много истерических спекуляций связано с его наследием. И с тем, что приписывается его наследию. Но заслуга Микеланджело – не только как величайшего скульптора, но как доселе невиданного мастера рисунка – несомненны. Другое дело – его эстетические принципы, антропоцентрические до предела. Все люди на его росписи в Ватиканской капелле – это какие-то Шварценеггеры, и даже дамы на росписи – это не красавицы Рафаэля, а какие-то качки с длинными волосами и прикреплёнными женскими грудями. Есть такая странность, что и говорить.
Но, если инструментарий масляной живописи попадает в руки христианина, искренне желающего благовествовать красками, а не самореализовываться, то получается весьма вдохновенно и убедительно. В конце концов певцы антихристианской версии гуманизма чересчур преувеличили место возрожденных идолов греко-римской античности в образах, вдохновлявших мастеров высокого Возрождения. Позже так и будет. Но это будет позже.
А тогда, обретя новые технические возможности, многие художники всего-навсего обрели возможность невозможное доселе попытаться сделать возможным, дабы воспеть Того, Кто вложил во всякого человека Свою искру, способность к творчеству, к воспеванию прекрасного.
Ещё одно маленькое отступление.
Вот перед нами гитара. Что такое гитара сто лет назад? На семиструнной наши предки пели романсы; на шестиструнной можно было не только исполнять испанские серенады, но и играть некоторые камерные вещи. Но в оркестре гитары не было. И не только потому, что современный стандартный набор музыкальных инструментов симфонического оркестра сформирован в матрице немецкой городской музыки Нового Времени. Гитару просто никто бы не услышал в трубных гласов, литавр и скрипок.
Но вот появляется электрический звукосниматель. И гитара внедряется в джаз-банды. Теперь её партии можно расслышать, и в этом музыкальном стиле появляются инструмент, позволяющий вносить специфические штрихи. А потом появляются разнообразные «примочки», которые деформируют и преобразовывают звук, и в рок-музыке инструмент начинает звучать уже не просто как усиленная электричеством гитара, но как виолончель. И в неоклассических трэш-группах гитаристы попросту имитируют целые струнные группы симфонических оркестров.
Так что масляная живопись – это, всего лишь, инструмент. Очень хороший.
Потому что живопись после Возрождения – это не только кривляния и ангелочки с личиками купидончиков, но и «Динарий Кесаря» Тициана, Апостолы Дюрера и Халса и многое другое – вплоть до драм Рембрандта. Драм, а не манерничания и позёрства, которое, действительно, было присуще некоторым представителям Ренессанса второй половины XVI века. И которое – уступив на сто лет реализму Золотого XVII века – вновь безраздельно властвовало в веке XVIII-м.
В общем, давайте будем сравнивать хорошие иконы с хорошей живописью, а не хорошие иконы с плохой живописью. Иначе, если позволим себе такое иезуитство, то наши оппоненты нас самих отправят в выкопанную нами яму, когда начнут сравнивать хорошую живопись с плохими иконами. Коих, увы, предостаточно.
