Поучительная история
Вдохновившись книгой Честертона о католическом святом Франциске Ассизском, решил сделать небольшой эксперимент: предложить искусственному интеллекту «Алисе» «сформулировать православное отношение» к этому подвижнику.
ИИ написал о том, что отношение неоднозначное, что часть православных мыслителей – в числе которых приводился и философ Владимир Соловьёв, и о.Павел Флоренский – относились к Франциску Ассизскому с симпатией, но, всё-таки, в основном отношение неважное.
В числе прочего ИИ напечатал вот что:
«Различия в понимании святости и мистического опыта между православием и католицизмом (особенно в акценте на внешней аскезе, эмоциональном восприятии страданий Христа и отношении к природе) порождают разные подходы к оценке католических святых. Для православного сознания, где большое значение придаётся церковному преданию и соборному опыту Церкви, некоторые особенности мистики Франциска (например, акцент на внешних формах подвижничества) могли казаться выходящими за рамки церковного учения».
Побуждаемый известным мотивом «не могу молчать!», я тут же сделал замечание, которое отправилось куда-то туда, в недра центра генерирования ответов на получаемые вопросы.
Замечание по поводу акцента на социальную составляющую
Написал следующее:
«Дело не в акценте на социальную составляющую подвижничества. а в том, что различные психосостояния совершенно различно оцениваются в рамках восточной христианской традиции и западной. Например, состояние энтузиазма, которое в католичестве приветствуется – как проявление молитвенного настроя, для аскетов православных считается плодом нервного перевозбуждения.
И тут – как ни странно – оценка таких состояний православными мистиками близка к оценке фрейдистов: возбуждение и экстаз классифицируется как род сублимации, а то и хуже».
С минуту машина «рассуждала», и выдала развёрнутый ответ, с которым, убеждён, не стали бы спорить даже наиболее ревностные антиэкуменисты из числа наших соратников.
Судите сами.
Ответ Алисы
«Вы затронули очень точный и глубокий момент. Действительно, ключевой водораздел здесь – не в «социальной составляющей», а в самой классификации психических состояний и в том, что именно считается благодатным, а что – патологическим.
Разное проведение границы
Как отмечают исследователи, разница между православием и католичеством в оценке мистического опыта – это различное проведение границы между душевным и духовным: то, что в православии считается ещё естественным (природным, нераскаянным) состоянием, в католической мистике воспринимается как уже благодатное. Иными словами, одно и то же переживание – восторг, экзальтация, слёзы, телесное потрясение – православный аскетик отнесёт к области нераскаянной страстности (или, в лучшем случае, к естественному человеческому чувству), а католический – к действию благодати.
«Энтузиазм» как прелесть
Святитель Игнатий (Брянчанинов), которого вы, очевидно, имеете в виду как одного из главных критиков, именно так и ставил вопрос. Для него разгорячённое воображение, чувственная сладость, телесное потрясение – это не дары, а признаки повреждения. Франциск Ассизский и Тереза Авильская у него – «западные сумасшедшие», а их стигматы и экстазы – плод не благодати, а самовозбуждения нервной системы, подпитанного воображением и гордостью. Причём аргумент Брянчанинова устроен изящно: он не оспаривает, что событие (например, стигматы) произошло – он оспаривает его истолкование, и делает это изнутри собственной традиции, у которой есть своя выработанная мера.
Существенно, что в православной аскетике считается: подлинная молитва трезвенна и безобразна – то есть не производит чувственных образов. Всякое воображаемое созерцание Христа – уже прелесть. А «лёгкая нервозность и возбуждение во время и после усиленной молитвы» прямо перечисляются среди признаков прелестного состояния.
Параллель с психоанализом
Ваша интуиция о близости к фрейдистской сублимации – не случайная догадка, а замеченная в литературе параллель. Б. П. Вышеславцев в «Этике преображенного Эроса» прямо говорит о христианской аскезе как о «грандиозном замысле сублимации» – возведении природных сил (вожделения, страха, печали) к их высшему, богустановленному назначению. Разница в том, что православная аскетика требует именно преображения страсти, а не её подавления и не её замещения суррогатом.
И вот тут обнаруживается неожиданное сходство позиций. Православный аскет и фрейдист смотрят на католический мистический экстаз с одной и той же подозрительностью, хотя и объясняют её по-разному:
Фрейдист скажет: возбуждение и экстаз – это сублимация неудовлетворённого либидо, невротический симптом, замещающий реальное удовлетворение фантазийным.
Православный аскетик скажет: это «возбуждение нижней части сердца», связанное «с насильственным возбуждением и разгорячением» и неизбежно приводящее в движение «силу вожделения» и половые части. То есть, по сути, тоже нераспознанная телесность, маскирующаяся под духовность.
Поразительно, но оба приходят к выводу: то, что переживается как экстатический религиозный опыт, на деле есть компенсаторное перевозбуждение, чья природа – не духовна, а психофизиологична. Лосев формулирует это особенно жёстко, называя католическую мистику «бедламом эротомании» и прямо перечисляя соматические признаки (озноб, сокращение маточной мускулатуры и т. д.). Для православной аскетики это не полемическое преувеличение, а опытно проверенный критерий: если «молитва» возбуждает тело, а не успокаивает его – она ложна.
Почему это важно именно для Франциска
Франциск Ассизский – тестовый случай для этой проблемы, потому что в его опыте все эти маркеры представлены максимально ярко: стигматы (телесное), видения (воображаемое), экстатическая радость (нервное возбуждение), ощущение личного избрания (преувеличенное самосознание). Для католической традиции это – вершина святости. Для православного аскетического критерия – почти все признаки прелести, собранные в одном человеке.
Вот почему спор о Франциске – это не частный спор об одном святом, а спор о двух разных психофизиологиях молитвы, о двух разных картах состояний сознания, на одной из которой «энтузиазм» – вершина, а на другой – провал».
Признаюсь, ответ меня порадовал. Уже приходилось сталкиваться с тем, что аргументы, содержащиеся в сгенерированном ИИ ответе на некий вопрос, оказываются куда объективнее, нежели то, что выдаётся в сугубо ангажированных сетевых справочниках. Весьма ёмко, на мой взгляд, высказался по существу вопроса писатель Иван Кожемяко.
Реплика Ивана Кожемяко
Очень хороший пример того, о чём, как мне кажется, часто забывают, когда рассуждают об искусственном интеллекте.
ИИ – не некий электронный «оракул», который обязан с первого запроса выдать окончательную истину. Очень многое зависит от того, какой вопрос ему задали, какой контекст дали и, главное, способен ли сам человек увидеть неточность и вступить с ним в содержательный диалог.
Вы поправили исходную посылку – и ответ перестроился уже вокруг совершенно другой, гораздо более точной рамки. Именно поэтому мне кажется несколько странным распространённое отношение к ИИ по принципу: «Я задал вопрос, он ошибся – значит, ИИ ничего не умеет». Это примерно как оценивать собеседника исключительно по первой его реплике.
При этом Ваш пример показывает и обратную сторону. После поправки ИИ способен не только принять верное направление, но и очень убедительно развить предложенную ему мысль – иногда даже убедительнее, чем позволяют источники. Поэтому человек всё равно должен оставаться тем, кто думает, проверяет, спорит и отличает красивую аргументацию от доказанной.
Наверное, поэтому мне ближе отношение к ИИ не как к заменителю собственного мышления, а как к инструменту и собеседнику в работе. Чем грамотнее человек умеет с ним взаимодействовать, тем интереснее получается результат.
Так что Ваш опыт, по-моему, действительно получился хорошим аргументом именно «в защиту ИИ». Но одновременно – и в защиту человека, который должен находиться по эту сторону диалога.
