Истоки цивилизационной экспансии римско-католического Запада на православный славянский Восток берут своё начало ещё в домонгольский период в форме своеобразного церковного «Drang nach Osten». Одним из самых первых проявлений этой цивилизационной экспансии стал агрессивный прозелитизм католического ордена доминиканцев, который, опираясь на своё отделение в Польше, уже в 1220-е годы начал активную прозелитическую деятельность в Киеве; при этом, что примечательно, православная Русь уже в то время являлась для доминиканцев таким же объектом прозелитизма, как и язычники-пруссы (Téra 2019: 594)[1]. Церковная экспансия на Русь со стороны Запада, таким образом, началась на несколько десятилетий раньше монголо-татарского нашествия и преследовала чётко выраженную цель церковного разделения и подчинения русских земель.
Невольными союзниками Запада в этом отношении стали монголо-татары, поскольку одним из прямых последствий установления ига Золотой Орды над русскими землями после нашествия Батыя, а также протекавшей одновременно литовской экспансии стало церковное разделение древнерусских земель, которое всячески поощрялось и поддерживалось как римской курией, так и властями Польши, Литвы и позже Речи Посполитой. Впоследствии эти же цели преследовали Брестская (1596 г.) и Ужгородская (1646 г.) церковные унии, направленные на полный отрыв православного населения исторической Западной и Юго-Западной Руси от Восточной Руси путём латинизации и ассимиляции местного западнорусского населения.
По обоснованному мнению известного галицко-русского общественного и церковного деятеля протоиерея И. Наумовича, все обещания римских пап о неприкосновенности обрядов униатской церкви с самого начала оказались нарушенными; практически сразу после введения унии началась систематическая латинизация униатской церкви и перевод униатов в римское католичество. И. Наумович подчёркивал, что многочисленные обещания Рима «о почтении русской обрядности совершенно ложны; все грамоты пап, которыми униатам воспрещается принимать латинство, были только ловушкой; на деле латинские ксендзы перетягивали в латинство целые селения и за это удостаивались наград, но никогда не получали упрёков от папы и римской курии. Посмотрите на окрестности Вильны, Полоцка, Холма, – призывал своих читателей И. Наумович. – Все почти деревни вокруг этих городов совершенно олатинены и ополячены и такое олатинение долго не прекращалось даже под русским правительством» (Наумович 1889: 34)[2]. Трактаты польских иезуитов XVIII в. совершенно недвусмысленно указывают на то, что их главной задачей была полная ликвидация православной Руси.
Несмотря на изначальное стремление инициаторов униатских проектов на западнорусских землях превратить их в инструмент денационализации местного православного населения, значительная часть греко-католического карпато-русского духовенства в Галицкой и Угорской Руси вплоть до середины – второй половины XIX в. оставалась носителем общерусского самосознания и исторической памяти об изначально православном прошлом местного русинского населения. Примечательно, что именно униатское карпато-русское духовенство сыграло ключевую роль в процессе национального возрождения в Галицкой и Угорской Руси в середине и второй половине XIX в., которое протекало под знаком общерусского культурного и языкового единства.
Побывавший в Галиции в первой половине 1860-х гг. известный русский историк, этнограф и публицист В.И. Кельсиев, познакомившийся с умонастроениями местного галицко-русского населения и униатского духовенства, констатировал широкую распространённость здесь прорусских настроений, подчёркивая, что «насильственная латинизация и полонизация добились своего: чаша перелилась через край – русские спят и видят возвратиться к восточному обряду…» (Кельсиев 1868: 30)[3].
Тем не менее, агрессивный католический прозелитизм и распространение унии, опиравшиеся на мощную поддержку Рима и государственных структур Речи Посполитой, привели к быстрой полонизации элиты Западной Руси, которая после принятия католичества сразу же восприняла польскую культуру и идентичность. Однако массы простого населения Западной и Юго-Западной Руси сохраняли традиционную общерусскую идентичность.
Между тем, разделы Речи Посполитой и исчезновение этого государства с политической карты Европы в конце XVIII в., а также неудачные польские восстания 1830-1831 и 1863-1864 гг. породили у польской аристократии и шляхты, разочарованных постоянными неудачами в борьбе с Россией, острую потребность в дополнительном эффективном инструменте для подрыва общерусского единства и ослабления Российской империи, что было призвано создать благоприятные условия для возрождения Польши в вожделенных для польской элиты границах 1772 года.
Наряду с церковным фактором, одним из таких инструментов стала политика этнокультурной инженерии, направленная на тотальное переформатирование национального самосознания населения Западной и Юго-Западной Руси, прежде всего Галиции, ведущая экономическая и политическая роль в которой принадлежала польской аристократии, сумевшей в итоге выстроить конструктивные и взаимовыгодные отношения с австрийской бюрократией. Ряд польских деятелей середины и второй половины XIX в. откровенно говорил о необходимости «натравить русина на русина», дабы разные части исторической Руси, став врагами, терзали и ослабляли друг друга в польских геополитических интересах.
Изначально, впрочем, польская элита была бесконечно далека от организации сложных этнокультурных проектов, поскольку ставила перед собой предельно простую и, как ей казалось, легко достижимую задачу полной и безоговорочной полонизации русинов Западной и Юго-Западной Руси, которые воспринимались ей как потенциальные поляки и как некая аморфная этнографическая масса, покорно ожидающая неминуемой полонизации.
Стремление «задушить русина в польских объятиях», выразилось, в частности, в неоднократных попытках польской интеллигенции Галиции перевести письменность галицких русинов на польскую латиницу. Поляки в Галиции, как отмечал известный галицко-русский национальный деятель и учёный-славист, профессор Львовского университета Я.Ф. Головацкий, постоянно пытались «присоединить галицких русских к польской литературе или собственно подчинить их полонизму… Августин Белёвский прямо доказывал, что русский язык есть составная часть польского языка, что письменный польский язык есть результат слияния мазурского и русского наречий…» (Головацкий 1888: 11)[4]. Я.Ф. Головацкий также вспоминал, что в неформальных контактах польских деятелей с галицко-русскими интеллигентами поляки с подкупающей непосредственностью горячо убеждали русинов «оставить ваши кириллические иероглифы» и перейти, наконец, к «нормальной и цивилизованной письменности», т.е. к польской латинице…
Категорический отказ представителей галицко-русской общественности от многочисленных предложений перехода на латинскую письменность воспринимался польской элитой Галиции, традиционно смотревшей на местных русинов с позиций цивилизационного превосходства, с непониманием и раздражением. Однако серия неудач в осуществлении прямой полонизации русинов Галиции впоследствии заставила польскую элиту сменить тактику и перейти к более сложным технологиям этнокультурной инженерии.
Характерно, что всё русинское население Западной Руси в целом рассматривалось польскими этнографами и польской элитой как некий генетически родственный полякам пассивный этнографический материал, подлежащий естественной и неизбежной полонизации. Именно так, например, рассматривал белорусов польский эмигрант и уроженец Белой Руси А. Рыпиньский, по словам которого, «Белая Русь есть та же Польша» и «местный простой народ славянского племени… выбрал себе Польшу за мать и бросился вместе с Литвой в её заботливые объятия…» (Пыпин 2005: 63)[5].
Подобное восприятие белорусов и малороссов было в целом типичным для польской шляхты, воспалённое воображение которой всегда рисовало удобную и приятную для себя картинку, бесконечно далёкую от исторических реалий. Даже кровавые крестьянско-казацкие войны с поляками и трагические эпохи Б. Хмельницкого и гайдамаков не смогли поколебать странной уверенности польской элиты в том, что русины «выбрали Польшу за мать», бросившись в её «заботливые объятия»… Столь разительное несоответствие между прозой суровых реалий и болезненными фантазиями польской шляхты, страдавшей также от множества фобий и комплексов, регулярно приводило к краху польских политических проектов в XIX в., однако умение учиться на собственных ошибках никогда не относилось и не относится к числу сильных сторон польской политической элиты…
К большому неудовольствию пана Рыпинського, белорусский народ оказался, по его выражению, затронут «татарским наплывом москалей» и именно по этой причине белорусы, как полагал Рыпиньский, не успели слиться с Польшей «в одно тело и душу» (Пыпин 2005: 64)[6]. Весьма красноречивым было то обстоятельство, что свой литературный труд о Белоруссии и белорусах пан Рыпиньский символично и великодушно посвятил «первому из белорусских мужичков, который сначала выучиться читать, а потом говорить и мыслить по-польски…» (Пыпин 2005: 63)[7].
К 1860-м годам, однако, польской аристократии стало окончательно очевидно, что курс на насильственную полонизацию русинов Галицкой и Белой Руси потерпел крах. Своего рода «моментом истины» для польской элиты стало очередное польское восстание 1863-1864 гг., убедительно показавшее, что русинское население Западной и Юго-Западной Руси не только не подверглось сколько-нибудь значительной полонизации, но и активно выступило против польских повстанцев с их неизменным лозунгом возрождения Речи Посполитой в границах 1772 года, однозначно поддержав русскую армию и власти Российской империи.
Именно в это время среди наиболее дальновидных польских интеллектуалов из среды учёных и католического духовенства возникла и получила развитие мысль о том, что, поскольку полностью ассимилировать русинов и переделать их в поляков оказалось невозможно, необходимо «влить в русина новую душу», превратив его из опоры Российской империи в инструмент борьбы с ней.
Известный галицко-русский национальный деятель и публицист О.А. Мончаловский, прекрасно информированный о закулисье украинского движения и большой роли в нём галицких поляков, писал: «В начале 1860-х годов шли приготовления к польскому восстанию 1863 г. Польские агенты, желавшие втянуть в восстание и галицко-русскую молодёжь, стали усердно распространять среди неё мысль малорусского сепаратизма. В этой цели «Dziennik Literacki» и другие польские издания печатали малорусские стихотворения, дышавшие ненавистью к «Moskwie», то есть к России, и выражающие сожаление над судьбою несчастной «Украины-Руси» (Мончаловский 1898: 71)[8].
Именно в это время, по мнению О.А. Мончаловского, польские деятели «поняли значение малорусского сепаратизма для польских политических целей и начали его усердно поддерживать, придавая ему в то же время политическое направление… Украинофильское движение усилилось значительно после восстания 1863 года. В Галичину нахлынули толпами польские эмигранты из России и, замечательно, все они оказались ярыми украинофилами… Среди них особенно выделялся некто Стахурский, поляк, которому граф Голуховский не без цели дал место учителя малорусского языка в академической гимназии во Львове. Этот Стахурский, принявший вымышленную фамилию Свенцицкий, усердно распространял среди молодёжи украинофильство, фонетическое правописание и употребление латинских букв… Начавшая выходить в 1863 г. под редакциею К. Климковича «Мета» сразу вступила в борьбу с русской партией, обвиняя её в «москвофильстве»… В «Мете» появилась впервые песня «Ще не вмерла Украина», составлявшая парафразу известной польской песни «Jeszcze Polska nie zginęła». В 1867 г. появился даже Abecadlnik dla ditej ruskich… Латинские буквы явно обнаруживали полонизацийные стремления, поэтому отделение галицко-русского языка и письма от великорусского было возложено на фонетическое правописание…» (Мончаловский 1898: 75-76).
Отмечая явное польское влияние и изначально искусственный, подчас карикатурный характер протоукраинского движения в Галиции в 1860-е гг. В.И. Кельсиев, бывший непосредственным свидетелем зарождения украинофильства, с иронией писал, что в Галиции «украйнофилами явились студенты, и весь их антимоскальский патриотизм выразился в пении народных песен и в пьянстве; ни одной жизненной идеи оно не вынесло… Серьёзные люди к нему не пристали… Началось с того, что молодёжь вдруг облеклась по-казацки, запела, запила, принялась ругать москалей и мечтать об образовании не то отдельного малороссийского государства, не то малороссийского государства под скипетром австрийского дома, не то в союзе с Польшей, не то с Турцией. Украинофильство есть, а идеи украинофильской нет, да и быть не может…» (Кельсиев 1868: 73)[9]. В своём безусловно метком наблюдении В.И. Кельсиев был все же не совсем прав – пожалуй, единственной внятной идеей протоукраинского движения уже на самой ранней стадии его развития была старательно культивируемая ненависть к «москалям», которая имела явные польские корни.
Таким образом, самые первые мастер-классы клинической русофобии и первые антирусские «пятиминутки ненависти» устраивали для начинающих менеджеров и идеологов «украинского проекта» именно польские интеллектуалы. Весьма символичным представляется и то обстоятельство, что ставшая позже украинским гимном песня с эпическим названием «Ще не вмерла Украина…» была составлена украинским активистом и выпускником юридического факультета Петербургского университета П.П. Чубинским по образцу и подобию польского гимна в конце 1862 г.; при этом название будущего украинского гимна представляло собой практически дословный перевод с польского языка.
В тексте г. Чубинского явственно присутствуют нотки симпатии к начинавшемуся тогда очередному антирусскому польскому восстанию 1863 г. В то время как простые малороссийские и белорусские крестьяне отлавливали польских повстанцев и передавали их русским войскам, идеологи зарождавшегося украинского движения выступали с пропольских и антирусских позиций.
Продолжение следует.
[1] Téra M. Kyjevská Rus: dějiny, kultura, společnost. Červený Kostelec: Pavel Mervart, 2019. S. 594.
[2] Протоиерей И. Наумович. Пятидесятилетие (1839-1889) воссоединения с православной церковью западно-русских униатов. Исторический очерк. Санкт-Петербург: В Синодальной типографии, 1889. С. 34.
[3] Кельсиев В.И. Галичина и Молдавия. Путевые письма. Москва: Печатня В. Головина, 1868. С. 30.
[4] Головацкий Я.Ф. Заметки и дополнения к статьям г. Пыпина, напечатанным в Вестнике Европы за 1885 и 1886 годы. Вильна: Типография А.Г. Сыркина, 1888. С. 12.
[5] Пыпин А.Н. История русской этнографии. Минск: Беларуская Энцыклапедыя, 2005. С. 63.
[6] Там же. С. 64.
[7] Там же.
[8] Мончаловский О.А. Литературное и политическое украинофильство. Львов: Типография Ставропигийского Института, 1898. С. 71.
[9] Кельсиев В.И. Галичина и Молдавия. Путевые письма. Москва: Печатня В. Головина, 1868. С. 73.
