В нынешнем году в санкт-петербургском издательство «Алетейя» вышла, изданная Общественной организацией ФНКА «Украинцы России» (председатель Богдан Безпалько), книга ведущего научного сотрудника Центра постсоветских исследований Национального института мировой экономики и международных отношений Александра Дмитриевича Гронского «Личности общего прошлого в белорусском историческом нарративе и исторической политике» (268 с.). Она посвящена конструированию исторического образа в современном информационном поле Белоруссии ряда деятелей, а именно – императора Петра I, генералиссимуса А. В. Суворова, польского повстанца К. Калиновского, виленского генерал-губернатора М. Н. Муравьева и митрополита Литовского Иосифа (Семашко). Интерес к этому изданию обусловливается тем, что автор рассматривает особенности историко-национальных нарративов, анализируя не только академические, но и учебные, и научно-популярные книги и статьи. В центре его внимания те мифологемы, которые бытуют в сознании нынешних белорусских читателей, усвоенные ими некритично под влиянием эмоций, порожденных пропагандой национализма.
В самом деле, спрос на национальную героику в значительной степени увеличился в условиях формирования новой белорусской идентичности, когда политическая элита советской республики взяла курс на суверенитет в начале 1990-х. На волне стихийной критики советского строя и коммунистической идеологии за сокрытие «правды от народа» в моду вошла практика рассказов о «неудобной истории», «замалчиваемых фактах», «неизвестных страницах» прошлого. В общем хоре критикующих голосов отчетливо зазвучала партия национально озабоченных «возрожденцев», которые стали пропагандировать свою трактовку белорусской истории, славить тех, кто, по их мнению, защищал «Беларусь» от древности до современности. Особенное внимание уделялось войнам с Московским государством и вообще взаимоотношениям с Россией. Ведь независимость, за которую ратовали белорусские националисты, была, главным образом, дистанцированием от Москвы, русского языка и русской культуры. Поскольку главной ценностью декларировалась «Беларусь» как политический субъект, историческую оценку тех или иных деятелей предлагалось давать с точки зрения, что «хорошего / плохого они сделали для Беларуси». Тогда-то и стали спрашивать: «А что хорошего для белорусов сделали император Петр I, императрица Екатерина II, полководец А. В. Суворов»? Первый-де втянул их в Северную войну, убивал белорусских монахов-униатов, разрушил Полоцкую Софию. Вторая захватила-де белорусские земли, устроив раздел Речи Посполитой. Третий же якобы уничтожал белорусов, выступивших на стороне польского борца Т. Костюшко. Совершенно справедливо А. Д. Гронский отмечает, что такой оценочный подход основывается на искусственной манипуляции с оппозицией «свой-чужой». Русское государство и монархи здесь считаются чужими, а короли Речи Посполитой из саксонского дома или польской магнатерии – своими, как и вообще польское государство. Равным образом искусственна сама постановка вопроса о том, хорош или плох тот или иной исторический деятель с точки зрения сегодняшних представлений. Принцип историзма не позволяет переносить в прошлое современные категории, чтобы не путать причины с последствиями. Иначе можно выстроить аналогичный ряд вопросов: а что хорошего сделали для белорусов литовские князья и польские короли или полководцы, например, подавители казацко-крестьянского восстания 1648 г. Иеремия Вишнивецкий и Винцент Гонсевский?
Для определения «свой-чужой» в прежние времена руководствовались не столько признаком этнического происхождения, сколько религиозной принадлежностью: свой или чужой по вере. Поэтому наряду с известными правовыми гарантиями для сословного устройства страны польского королевича Владислава соглашались было принять на московский трон во время Смутного времени с условием перехода в православие, а спустя сорок с лишним лет аналогичное условие только с переходом в католичество выставлялось для кандидатуры московского царевича Алексея при выборе на трон короля Речи Посполитой. Религиозное единство восточнославянского региона обеспечивалось общим вероисповеданием, культурными и торговыми контактами, общей исторической памятью о Владимире-Крестителе и начале Русской земли. В самообозначении «русский» у жителей славянской части Великого княжества Литовского выступает как раз эта религиозная и культурная идентичность. Она была общей для белорусов, малорусов и великорусов.
В белорусских народных преданиях, как верно подметил А. Д. Гронский, не запечатлелся негативный образ царя Петра I, хотя отложились воспоминания о его суровости к противникам, о способности учиться различным ремеслам, о различных эпизодах «шведской войны» (см. сборник белорусских легенд и преданий М. Я. Гринблата, Минск, 1983). Нет в народной памяти и взлелеянного националистами образа Кастуся Калиновского как народного борца. Позднейшее конструирование из этого польского повстанца-террориста белорусского героя революционера-демократа исчерпывающе показано автором. Вообще, обращение к исторической памяти самих белорусов при оценке тех или иных личностей игнорируется сторонниками националистической трактовки белорусской истории.
Вполне логично, что А. Д. Гронский обратился к рассмотрению нарративов о «вешателе» виленском генерал-губернаторе М. Н. Муравьеве и «иудушке» епископе Иосифе Семашко. Первый в националистической мифологии изображается как душитель восстания 1863 г., а второй – как ликвидатор унии, якобы национальной веры белорусов. Справедливо было бы заметить, что дело преосвященного Иосифа Семашко по воссоединению белорусских униатов с православными, ознаменовавшееся Полоцким Соборным актом 1839 г., в значительной мере обусловило отсутствие народной поддержки у польского восстания 1863 г. на территории белорусских губерний. Проблема заключается в том, как верно подметил автор монографии, что польское по своей сути восстание трактуется чуть ли не как белорусское (и польская национальная героика отождествляется националистами с белорусской). Ведь даже если встать на «белорусскую национальную точку зрения», то ни поддержка Наполеона в 1812 г., ни вооруженная поддержка польского восстания 1830 г., ни такого же выступления в 1863 г. не имели в Белоруссии народного характера. Наоборот, белорусские крестьяне не сочувствовали идее восстановления «свободной Польши от моря и до моря» и при М. Н. Муравьеве организованно вступали в сельские караулы, чтобы ловить в своей местности всех заподозренных в нелояльности правительству лиц. Точно так же нечувственно прекратилась в Белоруссии церковная уния, это искусственное и навязанное внешнее соединение с Римом.
Проблема белорусской «национальной героики», обозначенная в монографии А. Д. Гронского, заключается не в «патриотическом прочтении» фактов, а как раз в их сокрытии, замалчивании или искажении в угоду современным политическим пристрастиям. Это – боязнь собственной истории, но никак не любовь к ней. Исследование А. Д. Гронского помогает читателям критично отнестись к бытующим стереотипам, более вдумчиво изучать исторические источники и, самое главное, задуматься над смыслом исторических событий, ведь в основе занятия историей лежит не желание переписать ее, а стремление разобраться и понять, как было на самом деле, стремление доискаться правды.
