После воссоединения униатов с православными на Полоцком объединительном Соборе 1839 г. католическое духовенство и представители польской католической шляхты многое сделали, чтобы остановить развитие Православной Церкви на западе современной Белоруссии, считая эту землю провинцией Польши. До заключения конкордата между правительством Российской империи и Римом в 1847 г. они ничего не могли противопоставить действиям православной иерархии, ведущее место в которой занимал Иосиф (Семашко). Поэтому ограничивались клеветой, угрозами, распусканием слухов и жалобами в правительственные структуры империи. В это время Семашко энергично и вполне успешно разрушал их религиозно-культурную монополию в крае. После 1847 г. положение резко изменилось. Конкордат воодушевил польско-латинское общество. Теперь оно получило возможность активно отстаивать позиции католичества. Бискупы с возможной торжественностью объезжали свои епархии, поощряли несанкционированное властями строительство каплиц. Ксендзы привлекали белорусов в костелы, занимались среди них незаконным прозелитизмом, препятствовали смешанным бракам, произносили антиправославные проповеди, всеми средствами подчеркивали превосходство латинства над православием и проч. Владыка Иосиф не терял присутствия духа, но был огорчен новым поворотом и был вынужден обороняться. «В Вильно, – писал он Н.А. Протасову, – теперь не столько нужна предприимчивость, как стойкость, а у меня ее, слава Богу, довольно: православное же ведомство на толь твердой стало уже здесь ноге, что пойдет вперед собственною тяжестью, несмотря на какие бы то ни было препятствия»[1].
Высокопреосвященный Иосиф не воспринимал серьезно действия католического духовенства и польского патриотического высшего общества. Он хорошо знал, как им противостоять. Но еще ранее 1847 г. владыке пришлось столкнуться с силой, от которой он вправе был ожидать помощи, но которая стала для него огромным препятствием – чиновничеством. Борьба с ним, по большому счету, оказалась схваткой с полонизмом, поскольку весь средний и нижний слой государственных служащих в Северо-Западном крае к середине 1850-х гг. состоял практически полностью из польской и полонизированной белорусской шляхты. В свою очередь высшие чиновники в крае, присылаемые из Петербурга, вели себя в отношении Православной Церкви на первый взгляд странным образом.
В 1840–1850-е гг. митрополит Иосиф не сумел наладить нормальные отношения с виленскими генерал-губернаторами. Для этого были серьезные системные причины, но, чтобы раскрыть их, нужно сначала обратить внимание на личностный фактор и разного рода обстоятельства.
Первым из виленских генерал-губернаторов, с которым пришлось тесно сотрудничать высокопреосвященному Иосифу, был Ф.Я. Миркович. Он исполнял эту должность с 10 апреля 1840 по 28 февраля 1850 г. Владыка так характеризовал его: «Федор Яковлевич Миркович был человек честных правил, трудолюбивый, рассудительный, но довольно боязливый. Он не имел, кажется, сильной поддержки выше и опасался с одной стороны интриги поляков и латинян, но с другой боялся не угодить и делу Православия… За всем тем от него многого можно было добиться и без борьбы, хотя и без нее-то не обошлось»[2].
Миркович в отношениях с польским католическим высшим обществом старался обходить все острые углы, не бередить старые раны, делать все ради сохранения спокойствия и порядка. Сторонники возрождения Речи Посполитой расценивали это как слабость. Они с помощью интриг перессорили русских функционеров администрации между собой и с насмешками наблюдали за войной чиновничьих амбиций. Это вело к падению авторитета власти. Тенденция представлялась владыке Иосифу очень тревожной. По этому поводу он написал графу Протасову конфиденциальное письмо 9 апреля 1846 г. В нем он говорил: «Из пяти или шести здешних главных, более или менее от себя независимых военных и гражданских чиновников, нет ни одного, который бы шел за одно с другим, – каждый имеет свои особые виды и по ним располагает свои действия… Эта разладица всего решительно чиноначалия наделала бы вреда и во внутренних областях России: а что сказать о здешней стране!… Каждый старается приобрести расположение публики (польской). Для этого готовы на всякие средства, пускаются на всякие происки, подкапываются, чернят друг друга – и, унижая собственно себя, вместе с тем унижают вес и достоинство правительства. Вот почему здешняя польская партия, слабая сама по себе, но хорошо сплоченная, столько еще имеет силы! Вот почему люди, решительно неблагонамеренные, имеют здесь вес и находят на каждом шагу покровительство и поддержание!»[3].
В таких обстоятельствах единственным, кто в искусно созданном «хаосе раздора»[4] отказался примкнуть к той или иной чиновничьей группировке, пытался отстаивать государственные интересы России, был архиепископ Иосиф. Этого не понимал никто из чиновников, в том числе и Ф.Я. Миркович. Об отношениях с ним в другом письме обер-прокурору Св. Синода высокопреосвященный писал: «Я старался и буду стараться, чтобы как-нибудь поладить с Федором Яковлевичем, хотя в полном успехе почти отчаиваюсь. Если не ошибаюсь, он опасается, чтобы я его не уронил; а этим-то более всего пользуется известная партия и ничтожества, которыми он себя окружил и окружает»[5].
Справедливости ради надо сказать, что у Мирковича были серьезные основания недолюбливать и остерегаться преосвященного Иосифа. В 1845 г. владыка занимался переносом епархиального управления и Литовской семинарии из Жировичского монастыря в Вильно. Чтобы добиться решительного успеха, он «продавливал» дело, заручившись поддержкой правительства. Виленский генерал-губернатор оказался как бы в стороне от важного и масштабного мероприятия, к которому должен был бы иметь прямое отношение. Вместо того, чтобы получать ходатайства и прошения от архиерея одной из располагавшихся на подведомственной ему территории православных епархий, он через правительство косвенно получал от этого архиерея распоряжения, оформленные в высочайшие повеления. Высокопреосвященный не мог поступить иначе. Играли роль фактор времени и знание того, на какие проволочки в делах способна бюрократическая машина без давления с самого высокого уровня. Но с точки зрения Мирковича все выглядело возмутительным нарушением государственной субординации. Раздражение генерал-губернатора проявилось, когда он бросил на пол полученное им высочайшее повеление о передаче в православное ведомство помещений бывшего кармелитского монастыря[6]. Повеление испросил владыка Иосиф после того, как получил отказ Мирковича в этой просьбе. Миркович считал вопрос уже решенным, как вдруг получил распоряжение самого императора все-таки отдать монастырь православным. Спорить с царем было нельзя. Приходилось подчиниться, по сути признав свое «поражение» перед архиереем одной из расположенных на подведомственной ему территории епархий. Можно представить, что для главного начальника края, как тогда в обиходе называли генерал-губернаторов, это было унизительно.
В отместку Миркович, сославшись на болезнь, не присутствовал на богослужении и торжественном приеме по случаю утверждения в Вильно управления православной епархии и православной духовной школы. Тайные польские патриоты сразу распространили слух, что болезнь – это только отговорка[7]. Они говорили правду, потому что Миркович не только сам отсутствовал, но и запретил чиновникам появляться на торжествах в мундирах, а после, так и не встретившись с Семашко, уехал на месяц в путешествие[8].
В дальнейшем, увидев уязвимое место Ф.Я. Мирковича, имевшие доступ в генерал-губернаторский дворец польские и полонизированные белорусские дворяне нашли весьма действенный способ дальнейшего разжигания конфликта между генерал-губернатором и владыкой Иосифом. Они начали при любом удобном случае говорить Мирковичу, что Семашко его «затемняет»[9]. Они находили отклик. В результате под управлением Мирковича представители местной власти не столько помогали становлению Православия, сколько мешали ему, особенно нападая на духовенство. При этом, часто не замечая того, русские чиновники становились пособниками врагов Российского государства.
Например, в 1848 г. гродненский военный губернатор генерал-лейтенант Христофор Ховен обвинил священников, проживавших по тракту от Гродно до Бреста, в том, что они напитывают крестьян вольным духом и, между прочим, рассказывают им, что они сами присоединились к Православию под принуждением. В 1848 г., когда Европа погрузилась в хаос революций, а Российская империя старалась противостоять им, это было очень обидное обвинение. Владыка в официальном отношении Мирковичу решительно опроверг представленные генералом Х. Ховеном факты и потребовал, чтобы чиновники впредь не возводили бездоказательных обвинений. В конце он прибавлял: «Если кто-нибудь из подчиненного мне духовенства забудет долг свой, я не пощажу никого – прошу только уведомить положительно. Но воссоединенное духовенство вообще добровольным присоединением к Православной Церкви доказало явно перед целым светом свою преданность России и правительству – и обижать его недоверчивостью и оскорбительными предположениями было бы равно несправедливо, как и неблагоразумно. Если что может поколебать слабых, несведущих, то именно несправедливость к ним со стороны начальства, от которого они должны ожидать защиты и покровительства»[10]. Одновременно Семашко высказывал свое возмущение по этому поводу обер-прокурору Святейшего Синода, предсказывая, что такое безыдейное поведение представителей правительства в крае приведет к взрыву. «Не поверите, – писал архипастырь, – как меня часто мучит непреодолимое желание уклониться от ответственности за будущее, приготовляемое прозорливостью слепцов»[11].
Следующим после Ф.Я. Мирковича виленским генерал-губернатором был назначен И.Г. Бибиков, родной брат киевского генерал-губернатора. Его назначение последовало 15 марта 1850 г., а перемещение к другой должности – 10 декабря 1855. Высокопреосвященный Иосиф так охарактеризовал личность и деятельность Бибикова и свои взаимоотношения с ним: «Илья Гаврилович Бибиков был избран покойным государем, если правду говорили, с целью обуздать поляков и латинян. Его энергическая натура была этому свойственна, но он не имел соответственных познаний ни характера. Он попал в руки людей с видами близорукими или своекорыстными и действовал неровно, с порывами. От этого во всем была разладица, тем более объемистая, что она простиралась и на часть учебную, которой он был попечителем. У меня тогда уже меньше было предметов для борьбы; но без нее не обходилось – она была резка, не безуспешна, но только на бумаге»[12].
И.Г. Бибиков был человеком надменным, словоохотливым и бестактным. Отношения с ним Литовского архиерея были не просто натянуты, но ненормальны[13]. Начало этому положило следующее событие. 25 мая 1850 г., вскоре после назначения в Вильно нового генерал-губернатора, столицу Северо-Западного края посетил император Николай I с наследником. Высокопреосвященный Иосиф с крестом в руках во главе духовенства встречал монарха на паперти кафедрального Никольского собора. Царь приложился ко кресту, поцеловал руку владыки и в его сопровождении вошел в храм. Здесь по одну сторону стояли высшие чиновники во главе с Бибиковым и представители дворянства и общественности края, в подавляющем большинстве тайные патриоты Речи Посполитой. По другую сторону рядами стояли учащиеся Литовской духовной семинарии. После обычного в таких случаях молебна произошло событие, которое всколыхнуло весь город и вызвало волну недовольства архипастырем у всех облеченных властью и именитых присутствовавших. Владыка взял императора Николая I под локоть правой руки, демонстративно провел его мимо блестящего виленского общества, подвел к семинаристам и в ответ на недоумение самодержца указал на них со следующими словами: «Добрая молодежь и надежная»[14]. Продуманным нарушением протокола визита и этими словами владыка со всей отчетливостью показал императору, что, по его мнению, православное духовенство является не только главной и надежной, но и единственной опорой России в Северо-Западном крае.
Русские чиновники долго не могли забыть высокопреосвященному, что в такой высокоторжественный для них момент, пользуясь положением, он первенство чести отдал не им, а православному духовному юношеству. В свою очередь польская элита запомнила его обличающие их неблагонадежность слова. Бибиков же вряд ли мог иначе воспринять все это, кроме как личное оскорбление. Не раз впоследствии в частных беседах он с неприязнью отзывался об архипастыре как об «обыкновенном, простом, но хитром попе, который во всех своих поступках имеет личные виды»[15].
От виленского генерал-губернатора после такого начала владыке не приходилось ждать поддержки, тем более что И.Г. Бибиков очень своеобразно понимал данную ему при назначении инструкцию «обуздать поляков». Он окружил себя местными дворянами-католиками и полностью доверял им. Даже в правители своей канцелярии он назначил всем известного патриота Польши Эдуарда Бялоцкого[16], а среди членов губернского правления оказался Викентий Гецольд, который одновременно был секретарем виленского католического епископа[17]. При этом из аппарата управления всячески вытеснялись чиновники православного вероисповедания[18]. Такой же процесс шел и на местах. Вопиющим фактом такого рода стало утверждение Бибиковым избрания судьей по Дисненскому уезду известного ненавистью к православным и активными действиями по их совращению в католичество помещика Франца Корженевского[19].
Со множеством знатных поляков Бибиков завел личную дружбу, охотно принимал их у себя в доме, сам гостил у них. «Обуздывал» своих польских друзей он очень странным образом: иногда отчитывал их по-военному, чтобы не забывали, что перед ними генерал-губернатор, как это, например, было с графом Эдуардом Мостовским – виленским губернским предводителем дворянства[20]. В то же время И.Г. Бибиков не замечал, что быстро стал игрушкой в руках польских патриотов.
Странным было и отношение Бибикова к Православной Церкви. Неприязнь к Семашко он выражал в том, что не считал воссоединенное духовенство во главе с его архипастырем вполне православным. Однажды в большом собрании, где присутствовали тайные руководители польского национального движения в Северо-Западном крае, он прямо сказал, что считает православными только «велико-россиян», а воссоединенные готовы изменить при первом случае, «а впереди них белая шапка»[21], намекая на белый митрополичий клобук высокопреосвященного Иосифа. Мнение русского генерал-губернатора польская знать и ксендзы восприняли с восторгом и всячески поддерживали его. В результате Бибиков постоянно проявлял в отношении владыки бестактность, целенаправленно вносил в жизнь Православной Церкви белорусско-литовских губерниях раздор.
В частности, он не допустил в свою дворцовую церковь назначенного высокопреосвященным Иосифом для ее ревизии виленского благочинного протоиерея В. Гомолицкого, заявив, что он сам себе в своем доме благочинный[22]. В высокоторжественные дни отказывался давать обеды, чтобы не встречаться с православным архиереем[23]. Примеров попущенного Бибиковым произвола гражданской власти в отношении православного духовенства можно привести много: священников незаконно и без основательных поводов брали под следствие[24], продолжали обвинять их в подстрекательстве прихожан к неповиновению помещикам[25] и т.д. Вопиющим фактом неуважения светской власти к православному священноначалию было дело штатного дьячка Ф. Протасевича, которого сначала Пружанский городовой магистрат, а затем и Гродненское губернское правление по очереди незаконно приняли на работу в свои канцелярии, а только потом просили об увольнении его из духовного ведомства[26].
Более того, летом 1851 г. Бибиков спровоцировал «древлеправославных» священников Вильно, которые служили в храмах военного ведомства, на противостояние правящему архиерею. Он своим приказом отчислил от виленской Никольской церкви все воинские подразделения и, снесшись без ведома архиепископа Иосифа с обер-священником армии и флота, добился назначения для трех церквей военного ведомства – дворцовой, госпитальной и Благовещенской – особого благочинного[27]. Возвышенные таким образом военные священники начали своевольничать[28], чем ввели воссоединенное духовенство в соблазн. Воссоединенные расценили все это как признак того, что им не доверяют.
Высокопреосвященный Иосиф не мог открыто противостоять действиям И.Г. Бибикова, поскольку тот, в отличие от Ф.Я. Мирковича, имел большие связи в Петербурге и даже состоял в каком-то родстве с обер-прокурором Святейшего Синода графом Н.А. Протасовым. Владыка с 1850 г. попытался выжидать и ждал почти полтора года, надеясь, что со временем Бибиков образумится, что ситуация выправится. Его надежда оказалась тщетной[29]. Тогда он, воспользовавшись ситуацией со священниками военного ведомства, 20 октября 1851 г. отправил обер-прокурору несколько документов, раскрывающих положение в крае, сложившееся в результате действий нового генерал-губернатора, а также приложил к ним конфиденциальное письмо, в котором писал: «Илья Гаврилович избрал легкий путь… Ему хочется заслужить любовь и доверенность сильной, богатой польской партии, по примеру всех приезжающих сюда, чтобы удобно и приятно пожить, а не послужить с пользою… Илья Гаврилович отдался сказанной партии и окружил себя людьми, действующими в ее пользу. Он увидел, что самый верный способ понравиться сей партии есть действовать или по крайней мере прикидываться действующим против православных; а чтобы поддержать за собою и славу ревностного православного, он, подобно многим у нас великороссам, покровительствует нескольким древлеправославным попам и порицает воссоединенное ведомство. Жалкое, смешное фиглярство, достойное какого-нибудь мелочного полицейского, а не высокого государственного сановника. Достойна сожаления и приманка, на которой держат здесь Илью Гавриловича, подобно другим великороссам. Их успели уверить, что здесь в особенности любят и уважают великороссиян – и они тому поверили. Никому не придет на мысль, на чем основывается это мнимое предпочтение. В трех губерниях не найдется и сотни чиновников из великороссиян. Некоторых из них задобрить лестью, других деньгами, а всех обмануть, как здесь новых, гораздо легче, нежели всю массу здешних русских православных, нежели духовенство воссоединенное, которое, приведя свою паству на лоно Православной Церкви, честью и совестью обязано пещись об утверждении оной в единении и в охранении против вражды и посягательства, преобладающих в здешней стране иноверцев»[30].
Через десять дней после отправки этого резкого нелицеприятного письма – 30 октября 1851 г. – высокопреосвященный подал императору прошение об увольнении на покой. Он устал и больше не видел возможности плодотворно трудиться[31]. Направление политики правительства в отношении Католической Церкви после заключения конкордата с Римом, постоянное потакание интересам польских патриотов местной администрацией явно вели к тому, чтобы, по словам владыки, «уронить дело воссоединения и посрамить делателей на его пользу, а может быть, их примером отклонить навсегда попытки действовать на пользу России и Православия»[32]. Вновь он видел свое призвание законченным.
В ответ на эту просьбу высокопреосвященный Иосиф 5 января 1852 г. получил отношение от графа Протасова, в котором было сказано: «Государь император высочайше повелеть мне соизволил объявить вам волю свою, чтобы вы, как истинный верноподданный, приверженность коего давно его величеству известна, оставались на том месте, которое его императорским величеством указано вам для пользы святой Церкви, отечества и воссоединенного духовенства, и к сему изволил присовокупить, что вы должны быть совершенно убеждены во всегдашнем к вам монаршем доверии»[33].
Вскоре – 30 марта 1852 г., – произошло возведение архиепископа Иосифа в сан митрополита, что было выражением признания его заслуг и поощрением на будущую деятельность, поскольку второклассная Литовская епархия не требовала для правящего архиерея митрополичьего сана. Вместе с этой наградой владыке последовало официальное «внушение» И.Г. Бибикову, после которого церкви военного ведомства были вновь переданы в ведение епархиального начальства[34].
Этот маленький эпизод 1851–1852 гг. не переломил ситуацию. И.Г. Бибиков не изменил ни своего отношения к архиерею-воссоединителю, ни образа своих действий. При нем продолжился и получил мощный импульс процесс вытеснения русского православного элемента из аппарата управления. В свою очередь, потакание польскому патриотическому обществу и притеснения православного духовенства носили систематический характер.
Проблема взаимоотношений Православной Церкви и представителей правительственных структур в крае тормозила процесс полного слияния воссоединенных с древлеправославными. К 1855 г. владыка полностью исчерпал все возможности изменить ситуацию. Это заставило его 10 января 1855 г. через обер-прокурора Св. Синода обратиться к императору с конфиденциальным письмом. В нем он предупреждал царя о неблагонадежности чиновников края, среди которых, вопреки существовавшим после восстания 1830–1831 гг. запретам, оказалось огромное число поляков, явно ведших против России подрывную деятельность. В письме он предупреждал о преобладании инородных и иноверных элементов в управлениях Виленской и Гродненской губерний и возникшей в связи с этим опасности. В нем Литовский митрополит писал, что, потеряв свой «авангард и оплот против русской народности и Православия»[35] с воссоединением униатов, польское католическое общество начало искать другую опору для своей деятельности. Эту опору оно нашло в усилении в результате конкордата с Римом католической иерархии и проникновении в государственный аппарат управления чиновников польского происхождения. В соответствии с негласно собранными митрополитом Иосифом сведениями, в Виленской и Гродненской губерниях почти все православные были крестьянами. Будучи крепостными, они находились в полной экономической и моральной зависимости или от помещиков, которые были в здешней стороне исключительно поляками-католиками, или, если они принадлежали казне, от чиновников ведомства государственных имуществ. В свою очередь в местных палатах государственных имуществ из 14 членов было только 4 православных, из 37 делопроизводителей и других чиновников было только 5 православных, из 41 окружных начальников, их помощников, лесничих и люстраторов было только 8 православных. Из общего числа 104 старших чиновников православными оказались всего 19. Все губернские и уездные предводители дворянства, которых было 18, оказались иноверцами. При управлении генерал-губернатора и 2 гражданских губернаторов состояло 84 старших чиновника из поляков и только 27 православных. Высшая исполнительная власть в уездах представлялась 165 иноверцами и 47 православными, а судебная власть – 141 иноверцем и только 10 православными. Такое же подавляющее численное превосходство чиновников из поляков и других иноверцев наблюдалось и по другим ведомствам. Всего среди старших чиновников было 723 иноверца, почти все католики, и 140 православных. Православные, следовательно, составляли только шестую часть всех представителей власти в Литве.
Однако эта арифметическая пропорция не отражала всего трагизма положения. Польские националисты постепенно сумели приобрести такие возможности влияния на власть, что без труда могли управлять назначением и смещением практически любого православного чиновника, сообразуясь со своими планами. Тех же, кто старался действовать самостоятельно, они или задабривали, или устрашали, или вводили в заблуждение. «Ясно, – писал митрополит Иосиф, – что, при подобном составе чиноначалия, самые благонамеренные и прозорливые начальники едва ли могут устоять против общего течения»[36]. «Таким образом, – делал вывод высокопреосвященный, – православное население Виленской и Гродненской губерний, числом почти в семьсот тысяч народа, зависит почти совершенно от произвола римлян, господствующих над оным посредством помещиков и посредством местных правительственных и судебных властей. Духовенство православное в такой же зависимости, и посредством своих прихожан, и по необходимым житейским потребностям. Нужно дело особенной ясности, чтобы можно было его вести с успехом – иначе оное замнут или происками, или ябедою, или проволочкою. Самое дело, выигранное официально, обращается обыкновенно не в пользу выигравшего и не в пользу Православия. Выигравшему возместят косвенными средствами, а дело, самое чистое представят в общем мнении в виде, неблагоприятном Православию и православному духовенству, – так что самое благоразумие требует по большей части молчания и долготерпения»[37].
Далее митрополит Иосиф писал, что его побудил взяться за перо не страх за Православие и «русскую народность» в западных губерниях: «Как ни больно, что десять миллионов русского и литовского народа в западных губерниях подчиняются вновь, более и более, преобладанию сорока или пятидесяти тысяч так называемых польских семейств, а тем самым и польской партии, посредством латинского духовенства, посредством помещиков и посредством чиноначалия: но это со временем изменилось бы, при первом верном взгляде правительства»[38]. Главной причиной своего обращения к власти митрополит Иосиф называл политическую опасность сложившегося в Северо-Западном крае положения. Владыка предвидел возможность попыток тем или иным образом ввергнуть эти губернии в смуту, как это уже было в 1830–1831 гг. Он предупреждал, что «в случае движения на Россию всего Запада, не приготовлено ли в здешней стране для врагов самое благоприятное управление? И не лишено ли правительство нужных орудий для полезного в ней действия, во все время могущих продолжаться военных происшествий, и в случайных обстоятельствах?»[39].
Указав на опасность для государства засилья польских чиновников в органах власти в крае, митрополит Иосиф заключает: «Здесь уже дело не об участи какого-нибудь митрополита Иосифа или семисот тысяч воссоединенных. Теперь не в том дело: приятнее ли и удобнее здешним правителям держаться партии сильной, богатой и с влиянием; но в том, чтобы десяти-миллионную массу русского и литовского народа в западных губерниях обеспечить на пути долга при всяких могущих возникнуть случайностях, и охранять ее от чуждого влияния»[40].
Ответа на это письмо владыка не получил из-за смерти монарха. Оно, несомненно, было вызвано его тревогой за судьбу паствы, но одновременно являлось попыткой повлиять на государственную политику в трагическое время Крымской войны. Положение Православной Церкви в белорусско-литовских губерниях к середине 1850-х гг. оказалось настолько трудным, что изменить его обычными средствами казалось владыке уже невозможным. Поэтому он решился выйти из обычных рамок церковного служения и выступить на общественно-политическом поприще.
Продолжение следует…
[1] Графу Протасову, 11 мая 1846 года №1297 (конфиденциально) // Записки Иосифа митрополита Литовского (В дальнейшем – ЗИМЛ). Т. 2. С. 364–365.
[2] ЗИМЛ. Т. 1. С. 262.
[3] Графу Протасову, 11 мая 1846 года №1297 (конфиденциально) // ЗИМЛ. Т. 2. С. 362–363.
[4] Там же.
[5] Графу Протасову, 8 июня 1845 года №1499 (конфиденциально) // ЗИМЛ. Т. 2. С. 295–296. С. 296.
[6] Графу Протасову, 11 февраля 1845 года №379 // ЗИМЛ. Т. 2. С. 286.
[7] Графу Протасову, 23 июля 1845 года №1875 (конфиденциально) // ЗИМЛ. Т. 2. С. 311.
[8] Киприанович Г.Я. Жизнь Иосифа Семашки. С. 271.
[9] Графу Протасову, 11 мая 1846 года №1297 (конфиденциально) // ЗИМЛ. Т. 2. С. 362–363.
[10] Список с отношения к Виленскому военному губернатору, от 17 декабря 1848 года за №3635, об обидном доносе Гродненского губернатора на воссоединенных священников, будто они напитывают крестьян вольным духом // ЗИМЛ. Т. 2. С. 421–422. С. 422.
[11] Графу Протасову, 17 декабря 1848 года №3636 (конфиденциально) // ЗИМЛ. Т. 2. С. 382.
[12] ЗИМЛ. Т. 1. С. 262.
[13] Киприанович Г.Я. Жизнь Иосифа Семашки. С. 308.
[14] Собственноручная черновая речи, приготовленная к ожидавшемуся приезду государя императора в мае 1849 года // ЗИМЛ. Т. 2. С. 482–483. С. 483.
[15] Киприанович Г.Я. Жизнь Иосифа Семашки… С. 308.
[16] Графу Протасову, 26 сентября 1852 года №3815 (конфиденциально) // ЗИМЛ. Т. 2. С. 534–536. С. 536.
[17] Там же.
[18] Там же.
[19] Там же. С. 534–535.
[20] Киприанович Г.Я. Жизнь Иосифа Семашки… С. 317.
[21] Графу Протасову, 26 сентября 1852 года №3815 (конфиденциально) // ЗИМЛ. Т. 2. С. 535.
[22] Киприанович Г.Я. Жизнь Иосифа Семашки… С. 308.
[23] Там же. С. 311.
[24] Г. Виленскому военному губернатору Бибикову, от 20 декабря за №4268, о самовольном назначении гродненским исправником следствия над священником Деречинской церкви Качановским, по жалобе на него помещика Чеховского, и о подтверждении гражданским властям, чтобы закон о подскудимости православного духовенства епархиальному суду был строго соблюдаем // ЗИМЛ. Т. 3. С. 999–1002.
[25] Г. Виленскому военному губернатору Бибикову (секретно), от 6 июня за №1552, о несправедливом обвинении священника Поржецкой церкви Якутовича, будто бы он волнует крестьян помещика Стравинского // ЗИМЛ. Т. 3. С. 1135–1139.
[26] Г. Виленскому военному губернатору Бибикову, от 10 марта за №920, о дьячке Феодоре Протасевиче, определенным пружанским городовым магистратом и гродненским губернским правлением вгражданскую службу // ЗИМЛ. Т. 3. С. 1018–1019.
[27] Список с рапорта Святейшему Синоду, от 18 октября 1851 за №3449, с испрашиванием распоряжения, чтобы воинские команды, постоянно в Вильно пребывающие, считались по-прежнему в приходе Виленской Никольской церкви // ЗИМЛ. Т. 2. С. 519–521; Список с рапорта Святейшему Синоду, от 6 ноября 1851 г. за №3683, о сделанном виленским военным губернатором распоряжении, чтобы воинские чины г. Вильно обращались впредь в духовных требах к протоиерею Благовещенской церкви // ЗИМЛ. Т. 2. С. 521.
[28] ЗИМЛ. Т. 1. С. 206.
[29] ЗИМЛ. Т. 1. С. 207.
[30] Графу Протасову, 20 октября 1851 года №3475 (конфиденциально) // ЗИМЛ. Т. 2. С. 446–447.
[31] ЗИМЛ. Т. 1. С. 207.
[32] Всеподданнейшая просьба, от 30 октября 1851 года // ЗИМЛ. Т. 2. С. 448.
[33] ЗИМЛ. Т. 1. С. 215.
[34] Литовской духовной консистории, от 14 января за №138, о высочайшем повелении на передачу в ведение Литовского епархиального начальства находящихся в Вильно причтов военного ведомства // ЗИМЛ. Т. 3. С. 1001–1002; Литовской консистории, от 23 февраля за №665, о подчинении виленских церквей: при доме генерал-губернатора, Благовещенской и госпиатльной общему благочинному кафедральному протоиерею Гомолицкому // ЗИМЛ. Т. 3. С. 1009.
[35] Графу Протасову, 10 января 1855 года №40 (секретно и конфиденциально) // ЗИМЛ. Т. 2. С. 542–547. С. 542.
[36] Там же. С. 545.
[37] Там же. С. 546.
[38] Там же.
[39] Там же.
[40] Там же. С. 547.
