***
Одним из факторов, существенно облегчивших подготовку и подписание Люблинской унии, стала, как обоснованно полагал М.О. Коялович, личность вступившего на польский престол в 1548 году последнего представителя династии Ягеллонов литовского князя Сигизмунда II Августа, который постепенно оказался под полным влиянием римской курии; присылаемые римским папой в Польшу нунции «мало-помалу забирали Сигизмунда в свои руки и вооружали его против еретиков и против Литвы» (Коялович 2006: 150)[1]. Столь пристальное внимание Рима к Польше и Литве в это время было вызвано усилением здесь протестантов и наметившимся союзом между ними и местными православными.
Нельзя не вспомнить в этой связи о том, что, по мнению галицко-русского учёного и мыслителя И.Я. Франко, именно «фанатичное увлечение латинством принесло польскому государству и польскому народу колоссальный вред… Католицизм ставил её (Польшу – К.Ш.) в лагерь врагов Востока, то есть её естественного союзника, и одновременно склонял к Западу, то есть к её настоящему врагу, который был значительно более мощным, чем сама Польша. Именно его жертвой она постепенно и стала…» (Франко 1953: 53)[2].
Ещё одним немаловажным фактором субъективного характера было и то обстоятельство, что не имевший детей и оставшийся одиноким Сигизмунд II Август с удвоенной энергией старался обеспечить полное единство возглавляемых им государств, разумеется, при полном доминировании Польши.
Однако значительно более существенным обстоятельством, резко ускорившим оформление Люблинской унии, стала Ливонская война, начатая царём Иваном IV Грозным. После того, как часть Ливонии «отдалась Литве, Иоанн начал войну с Литвой и в 1563 году овладел Полоцком… Простой народ Белоруссии, – отмечал в этой связи М.О. Коялович, – сочувствовал завоеваниям православного и притом не любившего жидов русского царя. Были в среде образованных белорусов замышления соединить Литовское княжество с Московским царством и даже происходили тайные сношения, как видно из дела виленского воеводича Глебовича, разбиравшегося на Люблинском сейме 1569 года. Но неистовства Иоанна IV и бегство от него в Литву многих русских, особенно такого видного и даровитого человека как князь Андрей Курбский, – полагал русский историк, – разрушали в русской среде Литовского княжества всякие надежды на восточную Россию. Впоследствии сами поляки говорили, что к окончательному соединению с Польшей пригнал Литву Иоанн IV. При таких обстоятельствах литвинам поневоле приходилось вспомнить о помощи польской, о сближении с Польшей, т.е. приходилось дать ещё большую силу польской латинской партии на погибель литовской независимости…» (Коялович 2006: 152)[3].
Сигизмунд II Август, являясь и польским королём, и великим князем литовским, рассматривал Литву как своё наследственное владение и «в 1563 году подарил её Польше. После этого согласие Литвы на слитие с Польшей оказывалось не нужным. Полякам можно было силой присоединить к себе Литовское княжество. Но, – подчёркивал М.О. Коялович, – ни поляки, ни Сигизмунд не решились на такое логическое дело; не решились, без сомнения, потому, что предвидели своё непременное поражение. Поэтому они задумали добиться согласия самих литвинов, задумали обмануть и их, и их потомство призраком добровольного слития Литовского княжества с Польским королевством…» (Коялович 2006: 153)[4]. Этот, по удачному выражению русского историка, «призрак добровольного слития» был действительно создан и впоследствии умело раздут до неимоверных размеров, овладев умами не только поляков, самолюбие коих тешила эта красивая легенда, но и умами значительной части литовцев и даже белорусов…
Общий сейм представителей Польши и ВКЛ, призванный окончательно решить вопрос об очередной польско-литовской унии, начался в Люблине неподалёку от тогдашней польско-литовской границы 10 января 1569 года – в день, как не без сарказма замечал М.О. Коялович, который «поляки уже не раз старались праздновать резнёй русских, высказывая этим, как нельзя вернее, главный смысл соединения Литвы с Польшей» (Коялович 2006: 154)[5].
С самых первых дней работы сейма в Люблине обнаружились диаметрально противоположные позиции сторон по поводу характера предстоящего объединения. В то время как представители ВКЛ настаивали на полном равноправии и сохранении государственно-правовой самобытности Литвы, поляки, ссылаясь на положения Городельской унии и прочих аналогичных актов, «требовали полного уничтожения литовской самобытности и превращения Литовского княжества в польскую провинцию. Литвины называли старые акты куделями (волокнистая часть льна, пеньки – прим. К.Ш.), не имевшими никогда силы, и отказывались давать согласие на своё порабощение. Поляки оскорбились упорством литвинов, заговорили о войне, требовали, чтобы король привёл в исполнение старые договоры, заставил литвинов своей властью принять их. Литовские представители увидели, что им нечего делать в Люблине и в неделю православия самочинно разъехались по домам» (Коялович 2006: 154)[6].
Как замечал признанный специалист по истории ВКЛ известный русский историк М.К. Любавский, наиболее важным аргументом польской стороны на Люблинском сейме была постоянная апелляция к содержанию прежних польско-литовских уний, при этом польские послы «настаивали на том, что уния уже заключена давным-давно, при Ягайле и Витовте, поновлена в 1501 году при короле Александре и что поэтому незачем составлять нового договора. Литовские сенаторы отвергали всякое юридическое значение за прежними актами унии, которые так и не вошли в жизнь…» (Любавский 2012: 381)[7].
Однако с отъездом литовских послов сейм не закончился, продолжив свою работу, которая сразу же приобрела для представителей Литвы неожиданный и крайне трагический оборот. Поляки решили воспользоваться отсутствием на сейме литвинов и в одностороннем порядке отобрать у ВКЛ и присоединить к Польше давно интересовавшие их южнорусские области, в том числе Подляшье, Волынь и значительную часть Малороссии с Киевом. Король Сигизмунд II Август с предсказуемой готовностью пошёл навстречу польской партии, издал соответствующий универсал о присоединении данных областей к Польше и потребовал явки на сейм их официальных представителей; при этом всем чиновникам-литвинам было высочайше приказано удалиться из этих областей.
Надо признать, что среди значительного числа шляхты присоединённых областей было много сторонников присоединения к Польше. По словам М.К. Любавского, «подляшская и волынская шляхта… сама стремилась к унии с Польшею, от которой ожидала себе новых прав и вольностей и прекращение своего в высшей степени неудобного положения пограничных обывателей…» (Любавский 2012: 382)[8].
Сей в сущности разбойный акт по отношению к Литовскому княжеству произвёл должное воздействие на впечатлительных литвинов, которые начали осознавать глубинный смысл старой русской мудрости о ломе, против которого, как известно, нет приёма… Вернувшемуся после этого на сейм литовскому посольству оставалось лишь бессильно констатировать, что «Польша без них присоединяет к себе области, всегда принадлежавшие Литве, что она разрывает Литовское княжество по частям, обрезает у Литвы крылья…» (Коялович 2006: 155)[9].
Однако все эти жалобные сентенции литвинов, их бессильные взывания к королю и апелляции к тогдашнему «международному праву», а также наивные попытки всячески затягивать работу сейма вкупе с жалкими потугами убедить поляков отменить решение о присоединении к Польше южнорусских областей, были предсказуемо безуспешны и свидетельствовали лишь о полном бессилии Литвы.
Польская сторона продолжала настаивать на своих изначальных требованиях. Последним актом отчаяния представителей ВКЛ на сейме в Люблине была их апелляция к суду и к воле своего государя Сигизмунда II Августа, перед которым, по словам Кояловича, «один из их представителей, жмудский староста Юрий Коткович (Хоткевич), излил свою горечь и всё отчаяние Литвы, теряющей свою самобытность, причём все литовцы пали на колени и умоляли Сигизмунда не губить этого государства порабощением его Польше. Сигизмунд, однако, решил дело не в их пользу и приказал им принять унию и присягнуть Польше. Присяга совершена была 1 июля 1569 года. Можно поэтому судить, – констатирует М.О. Коялович, – какого свойства этот юридический акт унии, на который так часто ссылаются поляки, прославляя его как акт добровольного, братского согласия Литвы на слитие с Польшей. Литвины хотели основать унию на нравственных принципах и к этим нравственным принципам взывали, обращаясь к Сигизмунду. Принципы эти были попраны. Согласие дано невольное» (Коялович 2006: 157)[10].
Дальнейшая политическая практика в этой части Европы убедительно показала, что если какой-либо акт называется здесь «унией», то это в принципе исключает какие-либо упомянутые М.О. Кояловичем «нравственные принципы». Что же касается истории отношений Великого княжества Литовского и Польши, то она вполне может быть разделена на несколько уний, при этом каждая новая уния являлась всё более длинным и увесистым гвоздём в гроб литовской государственности. Почётную для поляков и печальную для литвинов роль самого длинного гвоздя сыграла именно Люблинская уния.
На этом мрачноватом фоне по меньшей мере странным выглядит бодрое и уверенно-оптимистичное заявление современных польских историков о том, что «уния 1569 года с Литвой была не диктатом Польского королевства, а выражением воли шляхетского слоя, интересы которого были в каком-то смысле подчинены высшим интересам Речи Посполитой» (Тымовский, Кеневич, Хольцер 2004: 161)[11]. Впрочем, это лишний раз говорит о том, что оценки и интерпретации исторических событий имеют глубоко национальный характер. То, что было трагедией для литвинов в 1569 г., оказалось триумфом и позже предметом гордости для поляков.
Одним из ключевых факторов, побудившим литвинов к уступкам полякам, как полагал Коялович, было положение в соседнем Московском государстве. По словам русского историка, «неистовства Иоанна IV губили русское дело в Белоруссии. Влияли они и на малороссийские области Литовского княжества, особенно потому, что там, именно на Волыни, в Ковеле, имел жительство знаменитый беглец из России, князь Курбский, и даже находил возможным перед лицом всей западной России совершать ужасную измену – собирать войска и вести их против родной страны – восточной России, тогда как он имел полную возможность устраниться от этого и воевать с крымскими татарами. Такой поразительно дурной пример, без сомнения, сильно действовал на южноруссов…» (Коялович 2006: 156)[12].
Ход Люблинской унии примечателен ещё и тем, что это событие в очередной раз рельефно выявило и обнажило глубокий цивилизационный раскол между этнической Литвой, в основном католической и протестантской по вероисповеданию, и православной Русью в составе ВКЛ. По выражению М.О. Кояловича, они «были чужды друг другу. Мало того, русских могло даже удивлять, почему литвины враждуют против Польши. Эти литвины – протестанты по духу, по жизни были те же поляки. И те, и другие обнаруживали явное сходство и единство общей, западноевропейской цивилизации, и подле них русские представители одинаково чувствовали себя чужими…» (Коялович 2006: 2006: 157)[13].
Впрочем, резко усилившееся после Люблинской унии польское влияние в Литве быстро привело к стремительной и окончательной полонизации как литовской, так и западнорусской элит, которые в результате были подведены под общий польский культурный «знаменатель», трогательно и органично «слились в польском море» и быстро стали гордыми носителями польского самосознания и польской культуры. Неслучайно, что значительная часть самых известных польских писателей, интеллектуалов и национальных деятелей XIX в., включая Адама Мицкевича, была уроженцами исторической Литвы.
***
Таким образом, Люблинская уния оказалась закономерным итогом всего предшествовавшего почти двухсотлетнего процесса сближения ВКЛ и Польши, начало которому было положено ещё Кревской унией 1385 года. Прямым следствием данной унии было массовое обращение в католичество язычников-литовцев, что стало инструментом постоянно растущего польского влияния на Литву и источником нараставших проблем, предопределивших в итоге хроническую немощь ВКЛ, не сумевшего эффективно противостоять Польше.
В самом тексте унии действительно было «много недоговоренного, неопределённого» и обе стороны действительно старались «извлечь из них совершенно разные для себя последствия» (Лаппо 1901: 8)[14]. Так, например, «статья 2 акта унии торжественно объявляла об образовании нового государства – Речи Посполитой, представляющего собой «одно нераздельное и неотделимое тело», «одну общую республику, которая соединилась и слилась в один народ». Но в ст. 3 того же акта было записано противоположное: «Остаются титул и должность Великого князя литовского…» (Басюк 2018: 76)[15].
Однако именно Польша в итоге смогла извлечь наибольшую для себя пользу, постепенно лишив ВКЛ какой-либо государственно-правовой субъектности. В этой связи показательно, что после Люблинской унии новообразованное государство в обиходе чаще именовалось не его официальным названием – «Речь Посполитая»; а использовался привычный термин «Польша», поскольку всем было совершенно очевидно, что с самого начала тон в Речи Посполитой «задавала именно польская сторона» (Краткая история Польши 1993: 53) [16]. Не менее показательным было и то обстоятельство, что «местом для общего польско-литовского сейма была избрана по большинству голосов Варшава» (Любавский 2012: 390)[17].
Непосредственным следствием Люблинской унии было стремительное государственно-правовое и социокультурное растворение ВКЛ в Польском королевстве. «Отдельный строй Литовского княжества стал подвергаться разрушению со времени Люблинской унии… Литовское княжество было теперь совершенно открыто польскому влиянию. Сеймы сделались общими и постоянно бывали в Польше. Сила и большинство голосов… непременно должны были оказываться на стороне польской по всем вопросам, живо затрагивавшим различные интересы обоих народов… Должности литовские мало-помалу переходили в руки поляков… Литовское дворянство сближалось с польской шляхтой, училось у неё новым своим правам, причём естественно попадавшие в неё польские шляхтичи получили особенное значение руководителей. Само собой разумеется, что это руководство должно было парализовать народные стремления литовской шляхты… Городское сословие испытало ещё большую силу польского влияния… С ослаблением туземного меньшинства неизбежно ухудшалось положение крестьян Литовского княжества… Чем больше полячилось литовское дворянство, тем… тяжелее становилось положение крестьянина в Литовском княжестве. Паны были поляки, холоп – русский или литвин. Всё русское и литовское делалось низким, позорным. Вырабатывалось национальное холопство и прибавлялось к обыкновенному холопству… Латинство становилось в Западной России панской верой, православие и уния – холопской…» (Коялович 2006: 167-168)[18].
Закономерным продолжением Люблинской унии в среднесрочной и долгосрочной перспективе стали Брестская церковная уния 1596 года, поставившая вне закона православную церковь в Речи Посполитой, что положило начало массовым гонениям на православных, и кровавые крестьянско-казацкие восстания в Малой и Белой Руси, пиком которых было восстание под предводительством Б. Хмельницкого. Данные восстания, имевшие не только социальные, но и религиозные корни и носившие поэтому крайне ожесточённый характер, в корне подорвали былую мощь Речи Посполитой и создали условия для последующих разделов уже полумёртвой Речи Посполитой в конце XVIII века, в рамках которой историческая Литва превратилась к тому времени в заурядную польскую провинцию.
Некоторые белорусские историки права, впрочем, оптимистично замечают, что последний Статут ВКЛ, принятый в 1588 году, свёл «фактически на нет Люблинскую унию», поскольку данный статут «фактически признал только две нормы Люблинской унии – общего государя (короля) и общий сейм Речи Посполитой» (Басюк 2018: 78)[19], а в остальном ВКЛ полностью сохраняло свои государственно-правовые и культурные особенности.
С формальной точки зрения всё это выглядит именно так, однако об успешном государственно-правовом реванше со стороны ВКЛ все-таки говорить крайне затруднительно, поскольку решающей в этой затянувшейся истории всё же была столь боготворимая поляками Конституция 3 мая 1791 года. Между тем, эта конституция юридически упраздняла ВКЛ как отдельную государственно-правовую единицу, и Литва, таким образом, буднично становилась отныне одной из обычных польских провинций подобно Мазовии или Куявии, впрочем, с сохранением некоего исторического колорита и этнокультурного своеобразия…
По авторитетному мнению известного белорусского историка И.А. Марзалюка, «термины «литвин», «мазур», «поляк-крулевяк» в условиях шляхетской реальности конца XVIII – середины XIX в. никогда не использовались их носителями для национального противопоставления; эти названия региональные, субэтнические, так как все они – поляки и имеют одну родину – Польшу».[20]
Что же касается национальной идентичности подавляющего большинства шляхты восточных областей бывшей Речи Посполитой, то, как обоснованно подчёркивает И.А. Марзалюк, она является однозначно польской с некоторым региональными вариациями, не имеющими принципиального характера. Так, например, «в обращении к сейму в 1831 г. шляхта Литвы, Волыни, Подолии и Украины выразительно засвидетельствовала свою принадлежность к польской нации и к Польше, с которыми ее объединяют в одно национальное и культурное целое историческая традиция, обычаи и родной (естественно, польский) язык».[21]
Подобная этнокультурная ситуация в этих областях без особых изменений сохранялась вплоть до начала ХХ века, когда политическая элита возродившегося после окончания Первой мировой войны польского государства, одерживая «ягеллонским наследием», предприняла очередную неудачную попытку воссоздать Речь Посполитую – разумеется, непременно в границах 1772 года.
Литература
Басюк И. Люблинская уния 1569 года (некоторые политико-правовые проблемы) // Юстиция Беларуси. 2018. № 3.
Краткая история Польши. С древнейших времён до наших дней. Москва: Наука, 1993.
Коялович М.И. Чтения по истории западной России. Минск: Беларуская Энцыклапедыя, 2006.
Лаппо И.И. Великое княжество Литовское за время от заключения Люблинской унии до смерти Стефана Батория (1569-1586). Санкт-Петербург, 1901.
Любавский М.К. Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно. Минск: Беларуская навука, 2012.
Марзалюк I. Традыцыйная гiстарычная iдэнтычнасць палоналiтвiнскай шляхты ў першай палове XIX ст. // Актуальные проблемы социально-гуманитарного знания в контексте обеспечения национальной безопасности. Минск: ВА РБ, 2014.
Тымовский М., Кеневич Я., Хольцер Е. История Польши. Москва: Весь Мир, 2004.
Франко І. Наш погляд на польське питання // Франко І. Публіцистика. Вибрані статті. Київ: Державне видавництво художньої літератури, 1953.
Papierzynska-Turek M. Uwarunkowania i skutki polityczne masowego burzenia cerkwi prawoslawnych u schylku II Rzeczypospolitej // Akcja burzenia cerkwi prawoslawnych na Chelmszczyznie i poludniowym Podlasiu w 1938 roke. Uwarunkowania, przebieg, konsekwencje. Chelm: Archiwum Chelmskie, 2009.
[1] Там же. С. 150.
[2] Франко І. Наш погляд на польське питання // Франко І. Публіцистика. Вибрані статті. Київ: Державне видавництво художньої літератури, 1953. С. 53.
[3] Коялович М.И. Указ. соч. С. 152.
[4] Там же. С. 152.
[5] Там же. С. 154.
[6] Там же.
[7] Любавский М.К. Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно. Минск: Беларуская навука, 2012. С. 381.
[8] Там же. С. 382.
[9] Коялович М.И. Указ. соч. С. 155.
[10] Там же. С. 157.
[11] Тымовский М., Кеневич Я., Хольцер Е. История Польши. Москва: Весь Мир, 2004. С. 161.
[12] Коялович М.И. Указ. соч. С. 156.
[13] Там же. С. 157.
[14] Лаппо И.И. Великое княжество Литовское за время от заключения Люблинской унии до смерти Стефана Батория (1569-1586). Санкт-Петербург, 1901. С. 8.
[15] Басюк И. Люблинская уния 1569 года (некоторые политико-правовые проблемы) // Юстиция Беларуси. 2018. № 3. С. 76.
[16] Краткая история Польши. С древнейших времён до наших дней. Москва: Наука, 1993. С. 53.
[17] Любавский М.К. Указ. соч. С. 390.
[18] Коялович М.И. Указ. соч. С. 167-168.
[19] Басюк И. Люблинская уния 1569 года (некоторые политико-правовые проблемы) // Юстиция Беларуси. 2018. № 3. С. 78.
[20] Марзалюк I. Традыцыйная гiстарычная iдэнтычнасць палоналiтвiнскай шляхты ў першай палове XIX ст. // Актуальные проблемы социально-гуманитарного знания в контексте обеспечения национальной безопасности. Минск: ВА РБ, 2014. С. 144.
[21] Там же. С. 145.
