Люблинская уния 1569 г., являвшаяся прямым логическим следствием всего предыдущего развития крайне непростых отношений между Польшей и Великим княжеством Литовским (ВКЛ), создала благоприятные условия для окончательного слияния двух государств и полного государственно-правового поглощения Литвы Польшей, что, в частности, выразилось в Конституции Речи Посполитой 3 мая 1791 года. По этой Конституции Литва превращалась в одну из польских провинций; переставало существовать имевшее место ранее разделение на Польшу и Литву и Речь Посполитая, таким образом, де-юре становилась исключительно польским государством без какого-либо намёка на особый государственно-правовой статус исторической Литвы (Басюк 2018: 77)[1].
Впоследствии Люблинская уния идиллически трактовалась в польской исторической и общественно-политической мысли как совершенно добровольное и даже братское слияние Литвы и Польши в единое государство – Речь Посполитую. Подобная пафосная трактовка данного события, весьма далёкая от прозаических реалий, быстро вошла в плоть и кровь польского общественного сознания, позволив впоследствии польским политикам уверенно заявлять о некой «исконной польскости» белорусско-литовских земель и их принадлежности к польскому государству. Уже в ХХ веке эти аргументы использовались польской элитой для легитимизации польского «Drang nach Osten», который возобновился практически сразу после возрождения независимого польского государства в ноябре 1918 года.
С одной стороны, Люблинская уния стала зримым свидетельством несомненных успехов, достигнутых к этому времени польским «Drang nach Osten»; с другой стороны, она укрепила и развила идеологические основы последующих восточных вожделений Варшавы, часто принимавших форму откровенных военных авантюр.
При этом популярная в кругах польской политической элиты идея возрождения «Ягеллонской Польши», как справедливо отмечала известный польский историк М. Папежиньска-Турек, неизбежно вступала во всё большее противоречие с логикой развития восточных соседей Польши в лице малороссов (украинцев), белорусов и литовцев и стала одной из важных причин крайне проблемных отношений Польши с этими народами в межвоенный период (Papierzynska-Turek 2009: 34)[2].
***
Сближение Литвы и Польши, резко активизировавшееся после появления в Восточной Прибалтике немецких рыцарских орденов, ставших главной ударной силой германского «Натиска на Восток» (Drang nach Osten), первоначально выразилось в заключении Кревской унии в 1385 г. в Кревском замке на территории современной северо-западной Белоруссии. По условиям Кревской унии вступивший в брак с польской королевой Ядвигой литовский князь Ягайло получил польскую корону, а языческая Литва приняла католичество; при этом польская сторона изначально стремилась к полному объединению двух государств при главенстве Польши.
По словам известного русского историка белорусского происхождения М.О. Кояловича, который, будучи уроженцем Гродненщины и одним из ведущих представителей западнорусизма, уделял колоссальное внимание отношениям исторической Литвы и Польши в своих научных трудах, «русское историческое развитие Литовского княжества принесено было, таким образом, в жертву союзу с латинской Польшей, и все принесли эту жертву, казалось, легко, охотно…» (Коялович 2006: 113)[3].
Однако настойчивое стремление поляков полностью инкорпорировать в это время Литву в состав Польши реализовано не было вследствие ожесточенного сопротивления элиты и широких масс Великого княжества Литовского, которому в итоге все-таки удалось сохранить свою государственность, выскользнув из цепких польских объятий. Тем не менее, Кревская уния обозначила и сформировала многовековой вектор польской политики в отношении своей восточной соседки, который заключался в том, что польская элита «со времён Ягайло вынашивала мысль либо инкорпорировать Литву, либо на худой конец заменить прежнюю, достаточно рыхлую династическую унию тесным союзом при гегемонии Кракова» (Краткая история Польши 1993: 52)[4]. Положения Кревской унии постоянно реанимировались польской стороной в её последующих попытках добиться полного слияния Литвы и Польши, что имело место и в ходе заключения Люблинской унии в 1569 году.
В 1410 г. объединённые вооружённые силы Польши и ВКЛ сумели нанести сокрушительное поражение армии немецких рыцарей-крестоносцев под Грюнвальдом, что существенно подорвало военный потенциал Тевтонского ордена и надолго приостановило германский «Натиск на Восток». Однако для ВКЛ данная победа над немецкими крестоносцами обернулась новым испытанием – уже в форме не немецкого, а польского «Натиска на Восток», поскольку, как замечал М.О. Коялович, «после поражения рыцарей поляки стали сильно думать о том, чтобы окончательно привязать Литовское княжество к Польше» (Коялович 2006: 125)[5].
На инициированном поляками очередном сейме в 1413 г. в замке Городло на реке Западный Буг неподалёку от Владимира-Волынского были изложены положения, призванные обеспечить полное объединение Польши и Литвы в рамках единого государства при полном доминировании Польши. Наиболее важные положения Городельской унии предполагали соединение Литвы и Польши «в одно государство, один народ, одно тело. После смерти Витовта Литва признаёт государем Ягайлу и его детей, после смерти Ягайлы поляки избирают Витовта. Литва получает сеймы и должности, подобные польским. Литовское дворянство, по выбору Витовта, удостаивается польских гербов, приписываясь к польским родовым гербам. Но гербами и разными преимуществами могут пользоваться только лица латинского вероисповедания. Схизматики и прочие неверные (et alii infideles) не могут их иметь и не могут занимать никаких высших должностей. Этим актом, – обоснованно подчёркивал М.О. Коялович, – Витовт и латинская Литва крепко привязаны к Польше, но вместе с тем жестоко оторваны от русских западной России. Городельский акт закрепил и усилил то разделение, которое прежде само собою наклонялось в пользу России, а теперь произведено насильственно в пользу Польши… Литвины-латиняне поставлены в положение господ, русские православные – в положение рабов… Словом, всему Литовскому княжеству сделан сильный вызов к отступничеству от его религиозных и гражданских начал в пользу латино-польской цивилизации… Городельский акт как бы уничтожал все мечты, все заботы Витовта о самобытности Литовского княжества и был величайшей со стороны Польши неблагодарностью к самому Витовту и особенно к русским за их доблестное участие в Грюнвальдской битве и величайшим непониманием её славянского значения. Не получили никакого нового славянского оживления ни славянские жители Силезии, ни польские поморяне, не говоря уже об остатках других западных славян у Одры и Лабы, а оскорблены и унижены свои люди – русские Литовского княжества и сам Витовт» (Коялович 2006: 127)[6].
Поведение Польши после Грюнвальдской битвы, когда создались реальные условия для освобождения ранее захваченных немцами славянских земель – польского Поморья и Силезии, однако вместо этого Польша предпочла усилить своё давление на православный русский Восток, заставляет вспомнить мысль известного галицко-русского и западноукраинского мыслителя И.Я. Франко, обоснованно полагавшего, что историческая трагедия Польши заключалась прежде всего в том, что после принятия католичества польское государство постепенно полностью капитулировало на немецком католическом западе, отказавшись здесь от всякой борьбы за свои национальные интересы, и одновременно начало агрессию на русский православный восток, хотя, как полагал Франко, историческое предназначение Польши заключалось «не в разрушении и покорении братского русского народа, а в защите Славянства против немцев. По нашему мнению, – подчёркивал И.Я. Франко, – именно в этом состояла истинная миссия Польши, к которой толкало её само её географическое положение» (Франко 1953: 48)[7]. Примечательно в этой связи то, что самой первой жертвой польского экспансионизма на Востоке стали именно земли исторической Галицкой Руси, завоёванные и покоренные польским королём Казимиром Великим в 1340-е годы в результате его завоевательных походов на Юго-Западную Русь.
Что же касается конкретных положений Городельской унии, то они, окончательно разделив литвинов-католиков и русских-православных на две неравноправные социокультурные группы, в сущности, закладывали мощную и потенциально разрушительную этноконфессиональную мину под государственно-правовой фундамент Литовского государства, что очень скоро дало о себе знать.
С одной стороны, Городельская уния дала сильный толчок дальнейшему усилению польского влияния в Великом княжестве Литовском и полонизации местной аристократии; но с другой стороны, произошла консолидация и заметная активизация русской партии в Литве, лидером которой определённое время являлся родной брат Ягайло Свидригайло, практически полностью обрусевший литвин, избранный после смерти Витовта великим князем на сейме в Вильне в 1430 году. Несмотря на последовавшие сразу после этого многочисленные и затяжные распри и междоусобицы между представителями латинской и русско-православной партий, в целом произошло заметное укрепление государственности Литвы и ослабление польского влияния.
Воспрепятствовать данному процессу попытался женатый на дочери московского великого князя Ивана III Елене великий князь литовский Александр, который при своём вступлении на польский престол в 1501 году предложил литовцам очередной проект унии, предсказуемо предполагавший соединение Польши и Литвы в одно государство с общим государем и общим сеймом. Разумеется, Александр ориентировался при этом на положения Кревской и Городельской уний. Несмотря на постоянное давление со стороны Александра, литовские представители длительное время отказывались от подписания данной унии, однако в итоге были вынуждены уступить. По меткому замечанию М.О. Кояловича, «податливость Литвы перед Польшей, её бессилие отстоять свою независимость происходили главным образом от разъединения между Литвой в собственном смысле и западной Русью…» (Коялович 2006: 141)[8].
Существенным фактором, способствовавшим новому сближению литовско-католической и русско-православной партии, стало стремительное распространение протестантизма среди политической элиты Литовского княжества в первой половине XVI века, которое впоследствии охватило значительную часть литовской католической шляхты, массово переходившей в протестантство.
Как отмечал в этой связи М.О. Коялович, протестантизм нашёл в Литовском княжестве значительно более благоприятную почву, чем в Польше, поскольку «Литва была обращена в латинство путём насилий; известно также, что и в гражданских делах она страдала от Польши, разрушавшей её независимость. Свобода религиозная и национальная здесь могли вызывать особую жажду и сливаться в одно нераздельное требование…» (Коялович 2006: 147)[9].
Однако наметившееся в это время единство между литвинами и православными, а также их совместные действия по усилению независимости ВКЛ от Польши в силу целого ряда обстоятельств не получили дальнейшего развития. По образному и меткому выражению М.О. Кояловича, «над Литовским княжеством как будто носился злой дух и подстерегал малейшие проявления его самобытности для того, чтобы поразить их в самом начале. На этот раз он поразил их окончательно. Литва вместо независимости пошла к слиянию с Польшей» (Коялович 2006: 149)[10].
Конкретным проявлением этого рокового для Литвы «злого духа» и стала заключённая в 1569 г. Люблинская уния, принципиальным образом изменившая государственный и социальный строй Великого княжества Литовского и предопределившая его дальнейшую историческую судьбу.
[1] Басюк И. Люблинская уния 1569 года (некоторые политико-правовые проблемы) // Юстиция Беларуси. 2018. № 3. С. 77.
[2] Papierzynska-Turek M. Uwarunkowania i skutki polityczne masowego burzenia cerkwi prawoslawnych u schylku II Rzeczypospolitej // Akcja burzenia cerkwi prawoslawnych na Chelmszczyznie i poludniowym Podlasiu w 1938 roke. Uwarunkowania, przebieg, konsekwencje. Chelm: Archiwum Chelmskie, 2009. S. 34.
[3] Коялович М.И. Чтения по истории западной России. Минск: Беларуская Энцыклапедыя, 2006. С. 113.
[4] Краткая история Польши. С древнейших времён до наших дней. Москва: Наука, 1993. С. 52.
[5] Коялович М.И. Чтения по истории западной России. Минск: Беларуская Энцыклапедыя, 2006. С. 125.
[6] Там же. С. 127.
[7] Франко І. Наш погляд на польське питання // Франко І. Публіцистика. Вибрані статті. Київ: Державне видавництво художньої літератури, 1953. С. 48.
[8] Коялович М.И. Указ. соч. С. 141.
[9] Там же. С. 147.
[10] Там же. С. 149.
