Исторические земли Галицкой (Червонной) Руси с Х в. являлись органичной составной частью Русского мира, окончательно войдя в состав Древнерусского государства в самом начале правления великого князя Владимира в 990-е гг. После распада Древнерусского государства и нашествия монголо-татар ослабленная в результате длительных боярских междоусобиц Галицкая Русь стала жертвой экспансионистской политики Польши. В 1340-е гг. земли Галицкой Руси стали объектом завоевательных походов польского короля Казимира Великого и постепенно вошли в состав польского государства.
В результате поддерживаемой польскими королями немецкой, еврейской и польской колонизации исторических земель Юго-Западной Руси древние галицко-русские города, включая Львов, Галич, Перемышль и Холм, постепенно утратили свой традиционный древнерусский этнокультурный облик, а проводимая польской элитой и католической церковью системная политика социокультурной и этноконфессиональной инженерии в сочетании с агрессивным римско-католическим прозелитизмом привела к быстрой полонизации галицко-русской аристократии, шляхты и значительной части городского населения. В результате этих процессов коренное галицко-русское население, практически полностью лишившись собственной элиты, превратилось в народ с неполной социальной структурой, сущность которой выражалась популярной среди галицко-русской интеллигенции в XIX в. метафорической формулой «поп да хлоп».
Трагическим следствием данного процесса было то обстоятельство, что полностью полонизированные древнерусские аристократические роды «Сапег, Сангушек, Дедушицких и многих других магнатов сделались отступниками и гонителями русской церкви и народности… За русскими боярами пошла и мелкая русская шляхта…» [Гопцус, 1909, с. 2][1]. Подобные социокультурные процессы имели место не только в Галиции, но в других частях исторической Западной Руси, включая Волынь, Белую Русь и Угорскую Русь, вошедшую в состав Венгрии.
Исключительно важную роль в проводимой польской элитой политике этноконфессиональной инженерии сыграла Брестская церковная уния 1596 г., а также Ужгородская церковная уния 1646 г., создавшие мощный конфессиональный рычаг для последующей ассимиляции и латинизации населения Западной и Юго-Западной Руси в виде униатской церкви, которая к концу XIX в. окончательно стала эффективным средством полонизации русинов Галицкой Руси [Ciołka, 2014, s. 7][2] и мадьяризации русинов Угорской Руси [Magocsi, 2015, p. 86][3].
Отмечая стремительно растущую латинизацию униатской церкви в Польше и Венгрии, известный канадский историк-славист П.Р. Магочи обоснованно подчеркивал, что «к ХХ в. униатская/греко-католическая «промежуточная церковь» становилась все более католической, нежели православной» [Magocsi, 2015, p. 86][4].
Примечательно, что к началу ХХ в. значительная часть греко-католического духовенства в Угорской Руси приняла мадьярскую культуру, язык и идентичность, повторив судьбу еще ранее полностью мадьяризированной карпато-русской элиты, что было типологически схоже с положением в Восточной Галиции, где имела место полонизация греко-католического духовенства, резко усилившаяся во второй половине XIX в. Именно по этой причине угорские русины воспринимали собственное греко-католическое духовенство, ставшее к началу ХХ в. носителем и пропагандистом мадьярской культуры, как «чуждый элемент, который оторвался от народа и который отделяла от широких народных масс социальная и национальная пропасть» [Švorc, 2007, s. 126][5].
В результате первого раздела Речи Посполитой в 1772 г. земли исторической Галицкой Руси вошли в состав Австрийской империи, политическая элита которой, основательно изучив этнокультурную специфику Галиции, стала проводить здесь сложную, но системную и целенаправленную этноконфессиональную политику, которая, с одной стороны, была направлена на максимальное отчуждение галицко-русского населения от русской культуры, русского литературного языка и церковнославянской традиции, а с другой стороны, на противопоставление местных русинов польской шляхте, традиционно занимавшей господствующее положение в Галиции и в первые десятилетия после вхождения в состав Австрии стремившейся к возрождению Речи Посполитой.
С середины XIX в. началось галицко-русское национальное возрождение, протекавшее под знаком общерусского единства и апеллировавшее к «высокой» русской культуре и русскому литературному языку. Данное обстоятельство, вызвавшее серьезную озабоченность у австрийской бюрократии, опасавшейся прорусского сепаратизма в своей северо-восточной провинции, обусловило резкую активизацию австрийской политики этнокультурной инженерии, направленной на последовательный и максимальный отрыв галицких русинов от Русского мира и цивилизационной общности с Россией.
Конкретным проявлением данной этнокультурной политики Вены стала активная поддержка австрийскими властями первых проявлений протоукраинского движения в Галиции, начавшихся, что показательно, одновременно с польским восстанием 1863-1864 гг., а также резко усилившаяся латинизация местной униатской церкви, которая, как обоснованно отмечает известный польский церковный историк карпато-русского происхождения Д. Циолка, постепенно «в обрядовой и догматической сферах приняла формы, соответствующие духу римско-католической церкви» [Ciołka, 2014, s. 7][6] и которая к концу XIX в. была успешно превращена в один из эффективных инструментов реализации «украинского проекта» в Галиции.
***
Все эти явления галицко-русской жизни нашли многообразное художественное отражение и осмысление в литературных трудах известного галицко-русского просветителя и церковного деятеля протоиерея о. Иоанна Наумовича (1826-1891), который принадлежал к числу наиболее ярких и авторитетных представителей галицко-русского движения второй половины XIX в. Будучи греко-католическим священником и прекрасно зная жизнь галицко-русского простонародья, о. И. Наумович активно отстаивал права русинов Галиции в качестве депутата галицкого сейма и австрийского рейхсрата. Кроме того, И. Наумович был инициатором создания в 1874 г. и многолетним руководителем галицко-русского культурно-просветительского Общества имени М. Качковского, которое внесло огромный вклад в подъем социально-экономического и культурного уровня галицко-русского населения. Являясь свидетелем растущей латинизации и полонизации униатской церкви в Галиции, о. И. Наумович возглавил обрядовое движение в униатской церкви, цель которого заключалась в защите традиционного восточного обряда галицких униатов в условиях экспансии римско-католического костела.
Активная патриотическая и церковно-просветительская деятельность о. И. Наумовича, его открытые симпатии к православию как к вере предков и широкая популярность среди галицко-русского простонародья вызывали опасения и гнев как австрийских властей и польской администрации Галиции, так и римско-католической церкви. В 1882 г. о. И. Наумович с несколькими другими активистами галицко-русского движения стали фигурантами так называемого львовского дела, вошедшего в историю как «процесс Ольги Грабарь», в ходе которого ему были предъявлены надуманные обвинения в «антигосударственной деятельности». Помимо шестимесячного предварительного заключения, И. Наумович был приговорен австрийским судом к восьми месяцам тюрьмы.
Львовский процесс 1882 г. стал символом и одновременно отправной точкой резкого ужесточения политики Вены в отношении галицко-русского населения, положив начало уголовным преследованиям тех представителей галицко-русского движения, которые вызывали наибольшие опасения у австрийских властей. После освобождения в октябре 1885 г. Наумович принял православие, а в 1886 г. переселился с семьей в Россию, где продолжил свою культурно-просветительскую и церковную деятельность [Шевченко, 2011, с. 90][7]. Значительная часть его литературных произведений была написана и издана в России.
Литературные труды о. И. Наумовича, написанные простым и доступным широким массам языком, с фотографической точностью отражают социально-экономические, культурные и этноконфессиональные реалии Галицкой Руси XIX в. и без всякого преувеличения могут считаться «энциклопедией галицко-русской жизни» в тот период развития Галицкой Руси, когда украинская идентичность была практически неизвестна широким массам галицко-русского населения, а украинское движение здесь только делало самые первые неуверенные шаги. Литературные герои рассказов и повестей И. Наумовича часто выступают в роли ярких собирательных образов и становятся отправной точкой для философских обобщений и историософских размышлений о судьбах Галицкой Руси и её коренного восточнославянского населения.
В творчестве И. Наумовича ярко и рельефно представлены быт, образ жизни, менталитет, непростые межнациональные отношения и наиболее острые социальные проблемы как галицко-русской сельской глубинки и простых русинских крестьян, так и галицко-русского греко-католического духовенства, являвшегося единственным просвещенным сословием среди галицко-русского населения и, по сути, выступавшего в роли национальной интеллигенции.
В одном из своих рассказов И. Наумович повествует о трагической судьбе галицко-русского деревенского мальчика, похищенного в раннем детстве бродячими цыганами, заточенного ими в темной пещере и лишенного возможности видеть солнце и небо. Выразительный образ похищенного цыганами и заточенного в темной пещере ребенка становится под пером И. Наумовича символом исторической судьбы всей Галицкой Руси. «Это бедное, несчастное христианское дитя и все, что оно вытерпело от цыган в темной пещере, представляет мне наш галицко-русский народ, который много выстрадал в своей исторической жизни, – говорит лирический герой И. Наумовича. – Тянется эта неволя с того времени, когда польские иезуиты, порешив ополячить нашу Галичину, опутали её своими сетями и заключили договор с польским правительством, чтобы всеми дозволенными и недозволенными способами притеснять русских и их православную веру. Правда, стремясь погубить русский народ, Польша сама себя погубила… Польша пала от ненависти, а Русь крепка терпением своим…» [Наумович, 1914, с. 21][8].
В рассказе под выразительным названием «Горит!» И. Наумович эмоционально описывает страшную для крестьян той эпохи трагедию – пожар в селе. Беспечность, лень, разобщенность и неорганизованность крестьян, слишком поздно осознавших страшную опасность, привели к тому, что половина села сгорела и его обитатели лишились крыши над головой. «Сгорели они оттого, – повествует автор, – что слишком долго рассуждали, потом ссорились, и никто не хотел ни воды носить, ни горящих бревен растаскивать и останавливать пламя; всякий рассчитывал только на другого…» [Наумович, 1897, с. 44][9].
Однако пожар в галицко-русском селе и его катастрофические последствия под пером Наумовича превращаются в убедительный аллегорический образ всей Галицкой Руси и её самых острых проблем. «Загоревшееся и горящее пожаром село – это вся земля или сторона наша, Галичина, затем Буковина и Угорская Русь; народ – это мы все, русские, обитающие в Австро-Венгерской империи; огонь – это ростовщичество и всякие деревенские непорядки, которые разоряют и губят нашу землю, – утверждает один из лирических героев Наумовича. – Они, действительно, возникают так же, как пожар, от неосторожности, иногда от нерадения, небрежности; они так же распространяются как огонь, так же жгут и разоряют нашу землю» [Наумович, 1897, с. 45][10].
Роковой образ пожара оказался весьма удачным аллегорическим приемом и Наумович прибегал к нему и в своем дальнейшем повествовании: «Страшный пожар свирепствует по всей родной нашей стороне! Спасение нам нужно, притом скорое, неотложное, ибо погибаем мы, народ русский в Галичине, Буковине и в Угорщине! Здесь на русской земле поселился чиновник (поляк или немец), там кабатчик-еврей, в третьем месте – панок тот или этот…, а Русь как будто сгорела, куда-то исчезла, вытеснили её на задворки, на окраины городов… Неужели же, братья, нет у нас таких, – задавал риторический вопрос И. Наумович устами своего лирического героя, – которые бы скинули с себя равнодушие и лень, измерили умственным взором силу и глубину грозной опасности, с верой перекрестились бы и бросились спасать погибающих братьев?» [Наумович, 1897, с. 87][11].
В «Повести Онуфрия Грушкевича о 12 разбойниках» И. Наумович, анализируя созданные им яркие образы галицко-русских крестьян, формулирует основные пороки, которые, по его мнению, представляли в то время главную опасность для галицко-русского народа. К числу этих пороков И. Наумович относил «неволю народную, невежество, пьянство, легкомыслие, легковерие и жидолюбие, нелюбовь к нашей русской народности, недостаток общественного таланта и расточительность» [Наумович, 1914, с. 71][12]. По словам галицко-русского просветителя, «если русский народ в Галичине не возьмется за школы, за общества трезвости, если он не заведет у себя лучших порядков жизни, то может совсем погибнуть…» [Наумович, 1914, с. 71][13]. Однако И. Наумович не ограничивался лишь констатацией общественных пороков. Созданное им в 1874 г. культурно-просветительское Общество им. М. Качковского активно и небезуспешно работало над искоренением всех этих язв галицко-русской жизни.
Продолжение следует.
[1] Гопцус П.О. Зарубежная Русь в борьбе за свою национально-культурную самобытность. Полтава: Типография Ф.Ф. Шиндлера, 1909. С. 2.
[2] Ciołka D. Latynizacja Kościoła unickiego w Rzeczypospolitej po synodzie zamojskim. Białystok: Libra s.c., 2014. S. 7.
[3] Magocsi P.R. With Their Backs to the Mountains. A History of Carpathian Rus’ and Carpatho-Rusyns. Budapest-New York: CEU Press, 2015. P. 86.
[4] Ibidem.
[5] Švorc P. Zakletá zem. Podkarpatská Rus 1918-1946. Praha: Lidové noviny, 2007. S. 126.
[6] Ciołka D. Latynizacja Kościoła unickiego w Rzeczypospolitej po synodzie zamojskim. Białystok: Libra s.c., 2014. S. 7.
[7] Шевченко К.В. Славянская Атлантида. Карпатская Русь и русины в XIX – первой половине XX вв. Москва: Regnum, 2011. C. 90.
[8] Наумович И. Сочинения. Повести и рассказы из галицко-русской жизни. Том II. Петроград: Типо-литография М.П. Фроловой, 1914. С. 21.
[9] Наумович И. Горит! Рассказы. Москва: Типография товарищества И.Д. Сытина, 1897. С. 44.
[10] Там же. С. 45.
[11] Там же. С. 87.
[12] Наумович И. Сочинения. Повести и рассказы из галицко-русской жизни. Том II. Петроград: Типо-литография М.П. Фроловой, 1914. С. 71.
[13] Там же.
