Столица современной Литвы, официально и привычно именуемая ныне Вильнюсом, проделала сложную, извилистую и зачастую парадоксальную историческую эволюцию, несколько раз радикально меняя свой этнокультурный и этноязыковой облик. В известной степени это объяснялось особенностями географии – бывшая столица Великого княжества Литовского длительное время находилась на белорусско-литовско-польском этнокультурном и этноконфессиональном пограничье.
Последняя волна этнокультурной трансформации исторической Вильны имела место во время и после Второй мировой войны, когда традиционное польско-еврейское Вильно в результате целого ряда драматических событий, включая геноцид еврейского населения города немецкой оккупационной администрацией и её местными пособниками, окончательно превратилось в этнически литовский Вильнюс.
Впервые упоминаемый в исторических источниках начала XIV века город, основанный на берегу реки Вильни мифическим литовским князем Свинторогом, стал впоследствии столицей Великого княжества Литовского, Русского и Жемойтского (ВКЛ) с первоначально ярко выраженным восточнославянско-православным обликом. Представители традиционной русской историографии неизменно подчёркивали, что на ранних этапах своего развития ВКЛ или Литовская Русь были генетически связаны с Киевской Русью, являясь её продолжением, и «русская жизнь настолько привлекала литвинов, что многие из них, особенно в княжеском роде и среди вельмож, не только усвоили русский язык, но и православную веру… При Миндовге сын его Войшелк не только принял православие, но и монашество» (Коялович 2006: 90)[1].
После Кревской унии 1385 г. и особенно после Люблинской унии 1569 г., провозгласившей объединение Польши и Литвы в рамках Речи Посполитой, Вильна подверглась быстрой и всеобъемлющей полонизации, постепенно превратившись в крупный центр польской культуры на этнических белорусско-литовских землях. Данную роль Вильна продолжала сохранять вплоть до первой половины ХХ века. Важной этнокультурной чертой Вильны являлась и исторически сложившаяся здесь многочисленная еврейская диаспора.
В 1916 г. население Вильны насчитывало 140.840 жителей, из них 50,15% родным языком считали польский; 43,5% – идиш и лишь около 2,5% – литовский. Оставшаяся часть населения в качестве родного считала в основном белорусский язык (Милош 2011: 165)[2]. С зарождением и развитием модерных белорусской и литовской национальных идентичностей Вильна стала активно интегрироваться в формирующийся белорусский и литовский национальный нарратив; при этом белорусские национальные деятели энергично конструировали и транслировали образ «исконно белорусской» Вильны, щедро наделяя её именно теми смыслами, чертами и особенностями, в которых особенно нуждалось молодое белорусское национальное движение.
По удачному выражению известного польского интеллектуала и литератора Чеслава Милоша, уроженца Литвы и большого знатока этнокультурных реалий белорусско-литовских земель, «значительная часть из того, что литовцы пишут и думают о себе, выдаёт огромную потребность в создании мифов, творимых просто силой воли…» (Милош 2011: 173)[3]. В не меньшей степени данная констатация касается и белорусских национальных деятелей, которые, увлечённо выстраивая нарратив «исконно белорусской» Вильны, нередко прибегали к откровенному мифотворчеству.
***
В самом начале модерного белорусского национального движения романтически настроенные белорусские возрожденческие литераторы, ориентируясь на белорусскую крестьянскую массу, город в основном игнорировали, воспринимая его как средоточие чуждой культуры и языка. Один из ранних представителей белорусской возрожденческой поэзии Фр. Богушевич, мелкий польский шляхтич по происхождению, творивший под псевдонимом «Мацей Бурачок» на латинице, отзывался о городе не только с явной неприязнью, но даже откровенно враждебно. По признанию М. Бурачка:
«Ня люблю я места (па расейску горад!)
Надта там тяснота и вялiкi сморад
А паноў – як маку ды сярод гароду
Апрач тога, пропасць рознага народу…» (Навіна 1925: 4)[4].
Несмотря на общую нелюбовь и подозрительное отношение к городу как таковому, Вильна изначально занимала особое место в творчестве белорусских литераторов-возрожденцев. Так, герои известной поэмы Я. Коласа “Новая земля”, простые белорусские крестьяне, любуются живописным рельефом Вильны и её улицами, дворцами, костёлами и церквями.
Более глубокая и последовательная попытка осмысления Вильны в системе ценностных координат белорусского национального возрождения начала ХХ века была предпринята М. Богдановичем, который “первым глубоко погрузился в жизнь этого города и отыскал в нём достойную прославления красоту…” (Навіна 1925: 4)[5].
Судя по всему, именно М. Богданович одним из первых белорусских поэтов периода белорусского возрождения обратился к теме исторического прошлого Вильны, щедро окрашивая это прошлое исключительно в белорусские национальные тона и интерпретируя Вильну как исторически белорусский город. Реконструируя страницы истории средневековой Вильны на белорусском литературном языке, М. Богданович умело придаёт столице Великого княжества Литовского белорусский национальный облик и погружает её в контекст белорусского возрождения начала ХХ века.
Наиболее показательным в этом отношении является стихотворение М. Богдановича, предлагающее тогдашнюю белорусско-возрожденческую интерпретацию литовской “Погони” – исторического герба ВКЛ, изображающего всадника на серебряном коне с обнажённым мечом. М. Богданович вначале отдаёт дань эмоциям, категорически заявляя в своем стихотворении, что “старадаўнай Літоўскай Пагоні не разьбіць, ня спыніць, ня стрымаць!” (Навіна 1925: 9)[6]. Учитывая, что ВКЛ было стремительно полонизовано в рамках Речи Посполитой и перестало существовать как особый государственно-правовой и даже в известной степени как этнокультурный субъект к концу XVIII века, что, в частности, ярко проявилось в Конституции Речи Посполитой 3 мая 1791 года, вообще не упоминавшей о каком-либо особом статусе Литвы, эмоциональный панегирик М. Богдановича мифической мощи этого давно почившего в бозе государства выглядит несколько странно, являясь, в сущности, проявлением стремления поэта выдать горячо желаемое за действительное.
Задавая риторический вопрос о том, куда же летят эти средневековые рыцари на серебряных конях, Богданович в изящной поэтической форме предлагает ответ, весьма востребованный белорусским национальным движением начала ХХ века. По словам поэта:
“Мо яны, Беларусь, панясьліся,
За тваімі дзяцьмі у здагон
Што забылі цябе, адракліся,
Прадалі і аддалі ў палон…” (Навіна 1925: 9)[7].
Таким образом, уверенно интерпретируя литовскую “Погоню” как белорусский исторический символ, что, строго говоря, было как минимум исторически некорректно, М. Богданович приписывает рыцарю, изображенному на гербе ВКЛ, стремление догнать тех “непутёвых детей” Беларуси, которые забыли и отреклись от неё, дабы вернуть отрекшихся в лоно отвергнутой ими “белорусскости”. Написанное в эмоциональной и высокохудожественной форме, это стихотворение Богдановича предсказуемо стало одним из самых известных поэтических произведений эпохи белорусского возрождения начала ХХ века.
По словам известного белорусского национального деятеля и литератора А. Луцкевича, Богданович “открыл старую Душу Вильни”, которая, по его мнению, является “исконной столицей Беларуси… Как прав был Богданович, противопоставляя современной шаблонно-банальной Вильне – Вильню старую, полную великих дум и творческой силы, овеянную романтическим туманом, связанную с великими историческими событиями и традициями…” (Навіна 1925: 10)[8].
Если белорусские поэты постулировали белорусскость Вильны посредством художественных образов и метафор, то известный белорусский национальный деятель А. Луцкевич, переходя от поэтических аллюзий к общественно-политической конкретике, прямо заявлял о Вильне как об исторически белорусском городе, который в силу неблагоприятных исторических обстоятельств утратил изначальную “белорусскость”, превратившись в польский город.
По словам А. Луцкевича, в Вильне в XVI и XVII веках «билось белорусское сердце, сопротивляясь нашествию чужой культуры… Тут вырос идейно Я. Чечот и Сырокомля, оставившие значительные следы в белорусской письменности в самом начале нашего национального возрождения; тут работал и сложил свою голову повстанец-белорус Кастусь Калиновский, «диктатор Литвы», который первым стал рассматривать Беларусь как политическую категорию; тут черпал мотивы для своего творчества Мацей Бурачок…» (Навіна 1925: 11)[9].
В данном случае А. Луцкевич ярко продемонстировал столь характерный для деятелей белорусского возрождения начала ХХ века белорусоморфизм, который известный белорусский историк А.Д. Гронский определял как “наделение нормативными белорусскими чертами лиц, не связанных напрямую с участием в белорусском национальном проекте…” (Гронский 2012: 349)[10]. Из перечисленных лиц в наибольшей степени это относится к К. Калиновскому – польскому патриоту и одному из руководителей польского восстания 1863 г. на белорусско-литовских землях, который открыто декларировал “польскость” исторической Литвы и польские политические цели. Несмотря на столь очевидные проявления своей безусловной “польскости” К. Калиновский упорно зачислялся деятелями белорусского возрождения начала ХХ века в число “белорусов”, что было продолжено и в советскую эпоху.
Более существенным аргументом А. Луцкевича в пользу “белорусскости” Вильны стал его тезис о том, что в начале ХХ века Вильна превратилась в “сердце новой Беларуси”, поскольку здесь возник центр белорусских творческих сил и стала издаваться первая белорусская легальная газета. По оптимистичному мнению Луцкевича, Вильна привлекает к себе “белорусских песняров не только белорусским прошлым, но и современной белорусскостью, как место притяжения живых белорусских сил…” (Навіна 1925: 11)[11]. Превращение Вильны начала ХХ века в центр белорусского национального движения трактовалось А. Луцкевичем и его единомышленниками как восстановление исторической справедливости в виде возрождения “тех давних времён, когда Вильна была полностью белорусская и здесь доминировал белорусский язык, которого народ в то время не стыдился…” (Навіна 1925: 12)[12].
Отталкиваясь от смелого пророчества жившего в Праге белорусского поэта-эмигранта В. Жилки, уверенно предсказывавшего блестящее белорусское будущее Вильны, которую непременно “зальле крывіцкі рух” (Навіна 1925: 13)[13], А. Луцкевич вполне солидаризировался с мыслью о Вильне как будущем белорусском городе, мечтая о тех временах, когда доминирующие здесь польские и еврейские влияния уступят, наконец, место влияниям белорусским; при этом Луцкевич апеллировал к опыту уже имевших место в истории Вильны радикальных этнокультурных трансформаций (Навіна 1925: 15)[14].
Реалии, впрочем, были куда прозаичнее. Младший современник А. Луцкевича, известный польский интеллектуал и уроженец Литвы Ч. Милош отмечал, что в межвоенный период “присутствие белорусов в городе ощущалось весьма слабо” и что для белорусов в целом была характерна, по выражению Милоша, “культурная неопределённость”, выражавшаяся, в частности, в том, что в начале ХХ века “белорусский язык ещё колебался между кириллицей и латиницей” (Киселев 2026)[15].
Окончательную жирную точку в извилистой этнокультурной эволюции Вильны поставила советская национальная политика, имевшая весьма специфический характер. Передача Вильны и Виленской области из состава почившей в сентябре 1939 г. Второй Речи Посполитой в состав Литвы осенью 1939 года и окончательное закрепление данного положения после окончания Второй мировой войны привели к исчезновению старого польско-еврейского Вильно, быстрой литуанизации этого города и его трансформации при мощной поддержке советской власти в этнически литовский Вильнюс, куда любят приезжать поностальгировать потомки тех виленских поляков, которые эмигрировали в Польшу после окончания войны. При этом, как подчёркивал большой знаток виленской истории Ч. Милош, само название “Вильнюс” было, в сущности, “литовским изобретением”, поскольку город “никогда так не назывался. В старых хрониках он именуется Вильна или Вильня, от названия реки Вильны…” (Милош 2011: 173)[16].
Литература
Гронский А.Д. Методы национализации белорусской истории // Русский сборник. Исследования по истории России. Том XII. Москва: Регнум, 2012.
Киселев А. Белорусские мотивы в эссеистике Чеслава Милоша // https://naukaverakuljtura.com/%d0%b1%d0%b5%d0%bb%d0%be%d1%80%d1%83%d1%81%d1%81%d0%ba%d0%b8%d0%b5-%d0%bc%d0%be%d1%82%d0%b8%d0%b2%d1%8b-%d0%b2-%d1%8d%d1%81%d1%81%d0%b5%d0%b8%d1%81%d1%82%d0%b8%d0%ba%d0%b5-%d1%87%d0%b5%d1%81%d0%bb/
Коялович М.И. Чтения по истории Западной России. Минск: Беларуская Энцыклапедэя, 2006.
Милош Ч. Поиск Отчизны. Санкт-Петербург: Европейский Дом, 2011.
Навіна А. Вільня у беларускай літэратуры. Вільня: Выданьне рэдакцыі “Студэнская думка”, 1925.
[1] Коялович М.И. Чтения по истории Западной России. Минск: Беларуская Энцыклапедэя, 2006. С. 90.
[2] Милош Ч. Поиск Отчизны. Санкт-Петербург: Европейский Дом, 2011. С. 165.
[3] Там же. С. 173.
[4] Цит. по: Навіна А. Вільня у беларускай літэратуры. Вільня: Выданьне рэдакцыі “Студэнская думка”, 1925. С. 4.
[5] Там же.
[6] Там же. С. 9.
[7] Там же.
[8] Там же. С. 10.
[9] Там же. С. 11.
[10] Гронский А.Д. Методы национализации белорусской истории // Русский сборник. Исследования по истории России. Том XII. Москва: Регнум, 2012. С. 349.
[11] Навіна А. Вільня у беларускай літэратуры. Вільня: Выданьне рэдакцыі “Студэнская думка”, 1925. С. 11.
[12] Там же. С. 12.
[13] Там же. С. 13.
[14] Там же. С. 15.
[15] Киселев А. Белорусские мотивы в эссеистике Чеслава Милоша // https://naukaverakuljtura.com/%d0%b1%d0%b5%d0%bb%d0%be%d1%80%d1%83%d1%81%d1%81%d0%ba%d0%b8%d0%b5-%d0%bc%d0%be%d1%82%d0%b8%d0%b2%d1%8b-%d0%b2-%d1%8d%d1%81%d1%81%d0%b5%d0%b8%d1%81%d1%82%d0%b8%d0%ba%d0%b5-%d1%87%d0%b5%d1%81%d0%bb/
[16] Милош Ч. Поиск Отчизны. Санкт-Петербург: Европейский Дом, 2011. С. 173.
