Часть 1. Часть 2. Часть 3. Часть 4. Часть 5. Часть 6. Часть 7.
Особую область русской православно-патриотической идеологии черносотенства, относящимся к третьему столпу священной триады, Народности, и требующим особого внимания, составляет экономическая сфера.
Антагонистическая русскому православному охранительству триединая западная идеология либерализма-социализма-национализма, будучи идеологией неоязыческой западной цивилизации плоти, ставит экономику в свой центр, чем одновременно льстит широким слоям населения, соблазняя «хлебом и зрелищами» духовно ослабленную его часть и захватывая её в свои революционные или стагнационные сети. Черносотенство на вершине и в сердце своего учения, выраженного в священной триаде, имеет духовность, основанную на религии, – и притом истинной богооткровенной религии православного Христианства, ибо и культ плоти и материального богатства также может либо глубоко проникнуть в религию (как в католицизме и особенно в протестантизме и иудаизме), либо вообще создать свою религию (как в современном либерально-антропоцентрическом гуманизме и особенно в марксизме-ленинизме).
Однако Православие не только не безразлично к хозяйственно-экономической жизни человека и народа, но сугубо внимательно к ней, – где проходит значительная часть всей жизни человека, и через неё тёмные силы и пленяют души людей, убивая в них духовность. Собственно, это и составляет код черносотенного понимания русского народного хозяйства: если Запад вывел экономику за сферу духовности и нравственности (а в протестантской этике ей их поглотил), подчинив её высшей цели – прибыли, выгоде, коммерческой эффективности, обогащению, то Святая Русь, напротив, подчиняет цели, принципы, и средства хозяйствования духу и нравственным идеалам Нового Завета – служения Богу и ближнему, включая семью и Отечество.
Следует признать, что русская дворянско-консервативная мысль всего XIX века уделяла политэкономии недостаточное внимание – в отличие от микроуровня хозяйственно-бытового уклада. Во многом это было связано с самим глубоко патриархальным укладом России с высокой степенью натурального хозяйства, доверием к общинной самоорганизации города и села при низкой степени вмешательства со стороны государственной власти. Но также и с определённой маниловской мечтательностью и ноздрёвским сибаритством современного дворянства. Либеральные реформы Александра II и бурный всплеск капиталистических отношений застал охранителей (как и всю Россию) врасплох, тем более что на тот момент во всей европейской политэкономической науке господствовал смитовский либерализм, единственной альтернативой которому предлагался революционно-утопический марксизм. Несколько в тени оказался экономический круг вопросов и у черносотенства, рождённого в авральных условиях революционного сотрясения Империи и, прежде всего, озабоченного вопросами противостояния ему.
Здесь мы подходим к наиболее тонкому моменту, через который наступление против черносотенства осуществляли, главным образом, лево-социалистические политические силы. Черносотенное движение ими было принято обвинять либо в уклонении от экономической проблематики, «витании в идеалистических облаках» с «мракобесной» консервацией «старых феодальных порядков», либо вообще – в приверженности капитализму (либерально-рыночной экономике), реакционной защите интересов и статуса имущественных классов, притом как землевладельческого, так и торгово-промышленного.
Клеветнический тезис о черносотенцах как «фашистских реакционных поборниках капитализма» является одним из краеугольных русофобских исторических мифов марксистско-ленинской историографии, впрочем, охотно подхватываемым либеральной пропагандой. Правда же ровно противоположная: черносотенцы, уже по одному своему названию не могли быть идейными капиталистами, сторонниками рыночного либерализма, отвергающего христианские основы хозяйственного уклада. Напротив, уже у их философских предтеч, подобно Константину Леонтьеву, мы находим неприятие буржуазного капитализма (с господством в обществе капиталистических классов), который сторонники исторического материализма и формационного подхода, как раз напротив, считали авангардом европейского и общемирового прогресса, который лишь якобы диалектически, в итоге, увенчивается коммунизмом.
Русская православная мысль глубоко раскрывала феноменологию капитализма – как результата не прогресса производительных сил, но устойчивой духовной и общественной деградации, авангардом которой была западная цивилизация. Соответственно, политэкономический путь России черносотенцы видели во всецелом обуздании капиталистических инстинктов, возрождении и укреплении общинности, традиционных форм народного хозяйствования с одновременным активным организующим и руководящим началом государственной власти, руководствующейся не корыстными мотивами личного обогащения, удержания власти и угождения толпе (с соответствующими финансовыми и потребительскими критериями управления), как в условиях равно либеральной и социальной демократии), – но высокими ценностями, с сохранением частной собственности, но подчинением её общенародным целям и критериям общего блага.
Таким образом, вполне справедливо заключить, что именно черносотенство и было подлинным врагом прогрессирующей капиталистическо-буржуазной формации, которую большевики сулили уничтожить, но, в действительности, наоборот, выступили ее спасителями, – переведя вначале в форму партийно-номенклатурного директивного капитализма, а затем, основательно взрастив буржуазно-материалистические ориентиры, мотивы и инстинкты в народе, – в радикальную форму либерально-рыночного социума. Самой практикой было опровергнуто догматическое учение о «неизбежном наступлении коммунизма», который «объективно сменяет» более низкую капиталистическую формацию по мере развития производительных сил и общественного разделения и концентрации труда.
Именно против черносотенства как религиозно-политической общественной силы, реально противостоящей – идейно и действенно – наступлению глобального капитализма, укоренённого в квазирелигиозном мировоззрении материализма и эгоизма, а не против либерально-буржуазных партий, и была направлена сугубая вражда и борьба революционно-социалистических партий во главе с большевиками. И наука убедительно доказывает, что делали они это при прямой активной поддержке транснациональной финансовой олигархии, задолго до инклюзивного (социалистического) капитализма поклонников Ленина и Троцкого Клауса Шваба, а также папы Римского Франциска.
Подтверждением антикапиталистической природы черносотенства служит и реально-историческая сословно-классовая база его политических организаций. Согласно большевистскому нарративу, таковую должны были бы составлять крупные дворяне-латифундисты, дополняемые владельцами торгово-промышленного и финансового капитала, а рабочие и крестьяне быть его заклятыми врагами. Но ничего подобного не было в действительности. Напротив, социальная база черносотенства охватывала все сословия Российской Империи, включая крестьянство и мещанство, которые, напомним, исторически и были основой черносошного люда. Но и новообразованный рабочий класс, во многом упущенный и Церковью, и государственной властью, отнюдь не оказался совершенно чуждым охранительной идеологии: даже в самом мятежном (и, вопреки марксистской логике, наиболее зажиточном) трудовом коллективе Путиловского завода Санкт-Петербурга, как мы помним, около 1500 рабочих состояло в «Союзе русского народа», отказываясь чувствовать себя угнетённым классом, эксплуатируемым «буржуазным царизмом».
Хотя организационно-руководящий костяк черносотенства и составляло православно-патриотическое дворянство, само российское дворянство того времени уже было отнюдь не столпом Православия-Самодержавия-Народности. Душой же и сословным сердцем черносотенного движения, – а равно и идеологом чаемого им обновлённого и укреплённого всего соборно-иерархического русского сословного строя, – было, безусловно, самое антикапиталистическое из всех общественных сословий и классов и самое враждебное всем трём ветвям западной идеологии либерального гуманизма – православное священство, а в нём – главный онтологический антагонист капитализма, самого капиталистического духа и мировоззрения – монашество (которое доктриной протестантско-капиталистической этики вообще было упразднено).
Попытки либералов и коммунистов изобразить священство и особенно монашество в качестве материально заинтересованной идеологической обслуги «порочного» патриархального уклада и общественного строя (как и продолжающий их современный нарратив «попов на мерседесах») представляют собою абсурд, поскольку православный этос и основанные на нём народная психология и государственная политика, в полной мере идут вразрез с этосом капитализма, и именно адепты капитала, включая либеральную аристократию, интеллигенцию и дельцов, Милюковы и Гучковы, и были главным революционным классом во всех странах, стоя и за революционно-социалистическим движением, возглавляя его (от декабристов с Герценым до Ленина с Керенским, не говоря уже об их западных кураторах, на лондонских и швейцарских площадках которых неизменно заседали и заседают все «радетели трудового народа»).
Вопреки той же марксистской логике, приверженность священства черносотенству была обусловлена отнюдь не классовым интересом. Напротив, как раз обмирщенная часть священства, озабоченная материальным благополучием, тянулась к либерально-реформистским или даже левым революционным партиям, рассчитывая с их помощью получить облегчение государственного бремени патриотического служения и поднадзорности («освободиться от царской и правительственной опеки») и обзавестись «свободой» с богатством, использовав веру в качестве капитала на «духовном рынке»: она же составила при коммунистической власти и костяк обновленческой и раскольнической «Живой церкви», а в наше время активно поддерживает либерализм и прозападную русофобию. А к черносотенству уверенно склонялось именно глубинное священническое большинство во главе с монашеством, которое по самому своему обету нестяжания и фактической добровольно избранной строго аскетической жизни не имело никакого классово-материального интереса. Именно этот столп русского антикапитализма и был подвергнут геноциду вождями религии материального богатства и культа земных благ.
Олицетворением антикапиталистического духа черносотенства и черносотенной экономической доктрины стало творчество и общественная деятельность главного её провозвестника и ревнителя Сергея Фёдоровича Шарапова, в честь которого было наименовано созданное в наше время и успешно действующее Русское экономическое общество под руководством профессора В.А. Катасонова – выдающегося критика капитализма и разоблачителя материалистическо-капиталистической цивилизации Запада. Главным научно-практическим трудом С.Ф. Шарапова стал «Бумажный рубль» (1895 года), который «представляет первую попытку связать славянофильское учение с данными экономической науки, осветить, с одной стороны, экономические явления с точки зрения свободы человеческого духа, с другой – найти реальную опору славянофильским нравственным и политическим воззрениям».
Данный поистине прорывной на тот момент труд – разработка государственной финансовой системы, основанной на христианских началах и являющейся практическим средством выстраивания на этих началах и идеалах экономического уклада православной Империи в целом, поскольку «экономия и финансы – суть великие орудия общежития человеческого… Освещенные и согретые законом христианской свободы, они возродят наше общежитие и создадут и истинную государственность, и истинную христианскую цивилизацию». Сущность переосмысления экономики заключалась в выведении её из-под власти безличных рыночных сил и субъектных злоумышленников, паразитирующих на них, с подчинением её свободе благонамеренного разума.
Соответствующая же финансовая система предполагала упразднение ростовщичества, спекуляции, полное высвобождение отечественного денежного обращения от негосударственных и иностранных капиталистических институтов, подчинение её задачам развития национального производства и обеспечения трудовой занятости. По убеждению, С.Ф. Шарапова, «осуществление в полном виде [такой] системы финансов…позволяет изменить самый характер современного русского государственного строя…, усилив его нравственную сторону бытия и дав возможность проведения свободной христианской политики».
К сожалению, из-за сопротивления уже на тот момент могущественных в правящей элите западников во главе с премьер-министром масоном Витте масштабная разработка С.Ф. Шарапова не легла в основу имперской экономической политики. Зато основные её положения воплотились в революционной для западной классической политэкономии кейнсианской доктрине, которая, правда, служила уже совсем другим целям: на её основании западный капитализм приобрёл управляемый и прочный характер, создав систему «общества всеобщего благосостояния», незаметно переходящего в общество потребления и тот самый «инклюзивный капитализм».
Революционная смута и начавшаяся Первая мировая война и последующий тотальный антирусский террор большевиков не позволили черносотенцам развернуть «экономическую теорию славянофилов» (или доктрину русской православной политэкономии), включая творение С.Ф. Шарапова, и довести её до государственной стратегии. Впрочем, у этого была ещё и фундаментальная причина: управление народом (тем более, имперским союзом народов) как одной большой семьёй (полисом), в частности, его хозяйственной жизнью, требует высокий духовно-нравственный уровень самих управленцев с одновременным доверием к ним со стороны народа. Основой такого качества элиты является её религиозность, с чем к концу Российской Империи существовали большие проблемы. Большевистский же утопический проект политэкономического строительства не государства-семьи, а государства-коммуны (партократии с элементами концлагеря) с опорой на атеистический класс номенклатуры был изначально обречён, а самими революционерами и не планировался: их цель состояла в уничтожении исторической православной России.
Тем не менее программы черносотенных союзов уделили немало место экономической доктрине и суть её – именно антикапиталистическая, хотя и, на тот момент, весьма ситуативная и не доведённая до основ самобытного христианского общественно-экономического уклада.
Более всего в тогда ещё преимущественно аграрной России был затронут крестьянский вопрос. И в Уставе «Союза Русского Народа» этот вопрос решался в рамках двуединой стратегии всемерного укрепления и поддержки благосостояния крестьянского сословия (которое и без того уже активно осуществлялось царским правительством) при защите крестьянства от посягательств капиталистов: «домогаться всеми силами расширения крестьянского землевладения…, не нарушая неприкосновенности земельной собственности». Заметим, что к началу Первой мировой войны в собственности крестьян находилось более 90% пахотной и более 80% всей земли России (немыслимые величины для «свободной» Европы). По сути, эсеры и большевики побуждали крестьян к бандитскому захвату миража.
Помимо «улучшения способов землепользования крестьянами на принадлежащих им ныне землях» и «всяческого облегчения крестьянам и вообще мелким землевладельцам приобретения племенного скота и улучшенных сельскохозяйственных орудий» (к которым относилась и передовая машинная техника), предполагалась антикапиталистическая и патерналистская стратегия «воспрещения отчуждения земельных участков крестьянских наделов в руки не крестьян», «передачи малоземельным крестьянам на выгодных для них условиях всех годных для земледелия казённых земель…, покупки для той же цели за счёт государства у частных владельцев добровольно продаваемых ими земель», «установления наименьшего размера земельной собственности, не подлежащей принудительной продаже за долги владельца», «устройства казённых зернохранилищ для покупки крестьянского хлеба и выдачи под него ссуд, освобождая мелких землевладельцев от эксплуатации их скупщиками».
В программе «Русской монархической партии» с укоризной признавалось, что «в недавнее ещё время правительственные сферы относились к сельскому хозяйству с очевидным пренебрежением в угоду…иностранной промышленности», утверждая необходимость создания имперской системы управления сельским хозяйством во благо всего народа. Но не только сельским: «обрабатывающая промышленность во всех её видах составляет необходимое условие хозяйственного благоустройства России; для достижения плодотворных зультатов нельзя ограничиваться пассивными мерами, как, например, охраной производства от иностранной конкуренции, а необходим переход к более энергичной активной политике».
В сущности, речь шла о разработке чуждой Западу государственной системы хозяйственного планирования – в то время, как идеология большевиков тогда просто обещала экспроприировать и упразднить какую-либо собственность (вместе с государством как якобы институтом охраны собственности) и отдать её в свободное распоряжение массе трудящихся. Одновременно провозглашалась «забота о возможно полном и широком развитии кредита в наиболее совершенных его формах», подразумевая шараповскую финансовую систему, отрезающую от народного хозяйства паразитарный частный (особенно иностранный) финансовый капитал и подчинённую труду и производству. Это прямо подчёркивалось в положениях Устава «Союза Русского Народа»: «Добиваться увеличения количества денежных знаков путём уничтожения золотой валюты и введения национального кредитного рубля; стремиться к тому, чтобы русские финансы вышли из подчинения иностранных рынков; домогаться уничтожения частных земельных банков, служащих к эксплуатации населения, и образования общегосударственного земельного банка». А впоследствии – общехозяйственного.
«Источником материального благосостояния народа» в черносотенной политической программе признавался труд (вопреки капиталистической теории) как исконная многовековая традиционная ценность Нового Завета (2 Фес.3:10) и православного русского народа, а сама «Монархическая партия ставила своею задачей попечение о всестороннем развитии его в интересах благоустройства как частного, так и государственного хозяйства России».
Одновременно с этим «Союз Русского Народа» в своём Уставе «признавал необходимым всеми мерами способствовать облегчению труда и улучшению быта рабочих. С этой целью Союз вменял себе в обязанность содействовать: а) возможному сокращению рабочего дня; б) устройству Русского государственного промышленного банка с целью облегчения образования рабочих и промышленных артелей и товариществ и снабжения их дешёвым кредитом; в) добиваться государственного страхования рабочих на случай смерти, увечий, болезни и старости; г) добиваться упорядочения условий труда и взаимных отношений фабрикантов и рабочих». Последние цели полностью разделялись царским правительством: продолжительность рабочего дня уверенно снижалась (до 9 часов ко времени революции), а число выходных дней в году значительно превосходило график устроенного большевиками «пролетарского рая». Трудовое же законодательство, по признанию даже супостатов (типа президента США Тафта), было одним из передовых (в плане заботы о рабочих) в мире.
Что касается благотворительности, попечения о немощных, оказавшихся в беде или тяжёлой ситуации (всё, что ныне грубо называется социальной защитой), экономического обеспечения развития духовного просвещения, науки, культуры, уже упоминавшегося образования (всё, что ныне грубо называется социальной сферой), – то есть, того, что для капиталистической экономики является обузой или рынком ресурсов и прибыльных услуг, – то для черносотенной экономической доктрины они являлись теми благами, которым призвана как цели служить сама экономика (а не наоборот), силой и славой православной Империи и русского народа. Самоочевидность этих ценностей и целей даже не оговаривалась отдельно (хотя и напрасно) в уставных программах черносотенных организаций, входя в более общие формулировки.
В плане же острейшего (на бытовом уровне и для теории межклассовой борьбы) вопроса обеспечения доходов народа и различных его сословий, классов и групп черносотенство не ставило задачи достижения их равенства и безостановочного наращивания для обеспечения максимального удовлетворения и подстёгивания бесконечного роста материальных и социальных потребностей (что составляло декларировавшиеся идеал и цель социализма в качестве высшего блага и главного смысла самого человеческого бытия). Целью и ориентиром в черносотенной экономической стратегии (в плане доходов) было обеспечение людям жизненного достатка, который бы позволял им проводить «тихую и безмятежную жизнь во всяком благочестии и чистоте» – в устремлении к стяжанию не кратковременных материальных, а вечных, подлинных духовных благ и «доброму ответу на Страшном суде».
Справедливость в распределении доходов также признавалась в качестве ценности, к осуществлению которой следовало двигаться постепенно, с учётом обстоятельств (а также сложности в определении самой справедливости), в рамках закона (при его последовательном совершенствовании), сохраняя мир в обществе и не допуская никакой «революционной правды», – при этом всегда сохраняя в памяти ту истину, что «блаженнее давать, нежели брать» (Деян.20:35), что подлинное счастье, которое вполне раскроется при переходе человеческой души в вечность, заключается не в справедливом получении материального воздаяния на земле, соразмерного своим трудам и дарованным другим людям благам (но уж тем более и не в избыточной выгоде, да ещё через присвоение чужого, – лихоимстве!), а как раз в превосходстве величиной отданного над возмещённым, созданного – над потреблённым. И если такое «благо для других» является добровольным, то оно получит от Бога соразмерное вечное воздаяние.
Разумеется, ни о какой обещанной справедливости в доходах (как и в имуществе и потреблении) в реальной коммунистической системе, оторванной от высших источников нравственности, не могло быть и речи: изменялись лишь формы и степени несправедливости. Ещё менее справедливости осталось после новой либерально-капиталистической революции в виде Перестройки.
