Несмотря на то, что протоиерей Михаил Кириллович Бобровский является одним из первых ученых-славяноведов в истории Беларуси, Литвы и Польши, мировую славу ему принесло конкретное открытие, а именно знаменитейший Супрасльский кодекс.
Супрасльский кодекс, также известный как Кодекс Ретки, бесспорно является ярким примером наследия православной, древнеславянской письменности на землях ВКЛ и Речи Посполитой. Кодекс представляет собой хорошо сохранившуюся рукопись конца X – начала XI века. Это одна из немногих дошедших до наших дней реликвий преславской школы письма.
По мнению епископа Супрасльского Андрея (Борковского), он представляет собой своего рода славянскую “Илиаду”. Первое название непосредственно связывает его с местом, где был найден памятник, подобно другим, например, Синайский или Ватиканский кодексы и т. д. Второе название – Кодекс Ретки – относится к имени предполагаемого писца, с чем, однако, не соглашается известный славист А. Наумов[1].
Пятилетнее научное путешествие, в течении которого отец Михаил смог познакомится с богатейшими собраниями ряда знаменитых библиотек и частных коллекций, что сделало его профессиональным библиографом европейского уровня, дало знания, благодаря которым в принципе стало возможным открытие столь значимого памятника славянской письменности.
Впервые сведения о Супрасльском кодексе публикует А. Х. Востоков в четырнадцатом номере Библиографических листов П. И. Кеппена в 1825 г. Из этого следует, что кодекс был открыт М. К. Бобровским ранее. Наиболее вероятном временем находки является лето 1823 г., когда ученый традиционно проводил каникулы, усердно работая в собрании Супрасльской лавры[2].
М. К. Бобровский с разрешения священно-архимандрита Супрасльского монастыря, епископа Льва Яворовского, берет кодекс к себе. Достоверно известно, что рукопись находилась в пользовании отца Михаила все оставшееся время и чуть не погибла в пожаре, разгоревшимся в доме ученого. В этой связи несколько ошибается А. Бем, утверждая, что в 1825 г. М. К. Боровский «видел рукопись в Супрасльском монастыре»[3].
Уже находясь в Жировичах, М. К. Бобровский сообщает П. И. Кеппену сведения о рукописи и отправляет ему собственноручно сделанную копии 16 строк одного из листов. По свидетельству П. О. Бобровского, «рукопись для петербургского кружка любителей древней славянской письменности была совершенной новостью по особенностям письменного языка и форме букв, изображенных в исправном снимке М. К. Бобровского»[4]. При посредничестве А. Х. Востокова об открытии узнает граф Н. П. Румянцев. Сведения о кодексе впечатлили графа, который обращался с просьбой уступить ему этот памятник, на что М. К. Бобровский ответил отказом. Это дало повод ряду исследователей, в частности А. А. Кочубинскому, критиковать отца Михаила: «Да, паки и паки не могу не помянуть укоризненным словом каноника Бобровского, взявшего знаменитую рукопись из библиотеки монастыря: с каноническими правилами в руках друг Лелевеля отказал графу Румянцеву в уступке рукописи — они-де вызывают отчуждение, а через немного лет изодранная рукопись оказывается в Вене, в руках неприязненного России … Копитара»[5].
Уже к моменту первой публикации на тему кодекса в Библиографических листах отец Михаил имел определенный научный взгляд на различные аспекты, касающиеся находки. Так, например, ученый датировал кодекс XIII веком. Свое мнение он обосновывает тем, что в сербских и болгарских говорах XIII в. местами «ъ» заменяется на «ь» и наоборот, ссылаясь на грамматику своего учителя И. Добровского[6]. Однако это мнение оказалось ошибочным.
Постепенно известия о столь значимом открытии доходили и до заграничных славистов. Особенно он заинтересовал Ернея Бартола Копитара, с котором М. К. Бобровский был хорошо знаком со времен учебы в Вене. В 1830 г. Копитар подготовил к изданию глаголический кодекс Glagolita Cozianus, который был издан в Вене в 1836 г. В этот же период венский библиотекарь искал древние кириллические рукописи, с которыми мог бы сравнить тексты своего труда. А. Х. Востоков, поздравляя его с успешным открытием, предложил ему связаться с М. К. Бобровским, а также прислал ему снимки, которые от самого ученого получил в 1825 г. П. И. Кеппен[7]. Копитар в особенности заинтересовался тремя отрывками (два слова свт. Иоанна Златоуста и одно свт. Епифания Кипрского), текст которых был приближен к его глаголическому изданию. В 1831 г. он двукратно обращается к Востокову с просьбой раздобыть эту часть текста[8].
Дальнейшая переписка отца Михаила и А. Х. Востокова открывает ряд важных деталей, касающихся судьбы Кодекса.
Изначально речь идет именно о копиях трех указанных получений, которые Востоков просит отправить непосредственно в Вену, либо ему в Санкт-Петербург[9]. «Но Копитару не терпится, – метко подмечает П. О. Бобровский, – и он 1-го октября 1831 г. опять напоминает Востокову о своей просьбе»[10]. Последний вновь вынужден обратиться к М. К. Бобровскому. В новом письме он среди прочего упоминает части текста, заинтересовавшие Копитара:
1) Слово свт. Иоанна Златоуста «на върбнцѫ»;
2) Его же слово «въ свѧтыи четврътькъ о прѣданіи іюды и о пастѣ и о ськазании свѧтыихъ тайнъ»;
3) Слово св. Епифаніа ахрхиепискоупа Купръска о погребении тѣле г҃и нашего Ісоу х҃а і ѡ іѡсифѣ иже отъ аримаѳея и о никодимѣ и о сьнитии г҃и нашего гробьнѣіамь».
А. Х. Востоков уверяет, что услуги переписчика и почта будут оплачены[11].
После получения второго письма отец Михаил сразу же дает ответ: «…оба письма посланные тобою, славнейший муж, я получил почти в течении месяца. Отнеси к неблагоприятному времени то обстоятельство, что я едва сегодня могу дать тебе ответ и по обычаю удовлетворить желание ученейшего мужа. То, о чем напоминаешь мне в обоих письмах, уже поручено мни и самим Копитаром в письме, полученном мною в январе месяце: но этой древнейшей Супрасльской рукописи не было у меня под рукою, а свирепое восстание лишало меня возможности иметь ее вскоре. Наконец, после промедлений и проволочек, когда за несколько дней перед этим я получил из Супрасльскаго монастыря славянский кодекс, то немедленно приступил сам к переписке своею рукою трех поименованных бесед. Нет никого в Вильне — да простят мне сказанное — кто бы обучался в школах древнему славянскому языку, а следовательно, кто мог бы такую древнюю рукопись, написанную сокращенными буквами, или чисто прочитать, или правильно переписать. Однако приложу старания, чтобы как можно скорее удовлетворить как желание Копитара, любезностью которого десять лет тому назад я пользовался в Вене…»[12].
Из этого следует, что на момент обращения Копитара к М. К. Бобровскому рукопись хранилась в Супрасльском монастыре, т. е. в какой-то момент была возвращена отцом Михаилом. П. О. Бобровский считает, что сделал он после пожара в 1826 г.[13] Однако, еще в феврале 1830 г. кодекс был у Бобровского[14]. Следовательно, отец Михаил вернул кодекс после февраля 1830 г., и уже к ноябрю 1831 г. вынужден был вновь запрашивать его из монастырской библиотеки. И это все происходило в разгар Ноябрьского восстания 1830-1831 гг.
На некоторое время переписка между А. Х. Востоковым, Е. Копитаром и М. К. Бобровским затихает. По всей видимости восстание, эпидемия, закрытие университета и переезд ученого в Шерешево не дали ему переписать и отправить в Вену запрошенные отрывки рукописи. В новых условиях, в которых оказался ученый, вряд ли было возможно подготовить Супрасльскую рукопись к изданию, о чем изначально думал отец Михаил[15].
О ценном памятнике славянской письменности вспомнили лишь в 1836 г. В этом году с особой просьбой прислать ряд материалов по рукописи к А. Х. Востокову обратился ученый словак П. Шафарик[16].
В 1837 г. к М. К. Бобровскому вновь обращается Е. Копитар. Первоначально он просит отца Михаила прислать ему дополнительные выписки из кодекса. Посредником при их пересылке был профессор Виленской медико-хирургической академии Эдвард Эйхвальд[17].
По всей видимости венский библиотекарь желал издать кодекс целиком, основываясь на оригинале. Понимая значимость данного труда, отец Михаил решился на отчаянный шаг — выслать кодекс в Вену при посредничестве все того же Э. Эйхвальда. Вероятно, непосредственно сам Бобровский разделил кодекс на тетради и отослал 21 тетрадь, составляющие вторую часть кодекса[18].
Первые 16 тетрадей отец Михаил был готов отправить в Вену только после возвращения второй части. Этим самым он хотел избежать полного исчезновения кодекса из библиотеки Супрасльского монастыря. По его задумке, если одна часть рукописи будет утрачена, останется хотя бы другая[19].
Действительно, 21 тетрадь вернулась в итоге к Бобровскому. Он же отослал первые 16 тетрадей в Вену, откуда им было уже не суждено возвратиться ни в ставший родным монастырь, ни к своему первооткрывателю. Е. Б. Копитар умер в Вене в 1844 г. Его бумаги, среди которых была и первая часть Супрасльского кодекса, отправились на родину — в столицу Словении Любляну, где она хранится по сегодняшний день.
Что касается второй части, то ее судьба овеяна рядом тайн, граничащих с мистификациями. Еще П. О. Бобровский подмечает ряд странностей в переписке Копитара. В частности, венский библиотекарь задает вопрос «жив ли Бобровский?» (lebt Bobrowski noch?), что свидетельствует о полном прерывании непосредственных контактов с на тот момент уже Шерешевским настоятелем[20]. Неизвестны обстоятельства, при которых 21 тетрадь рукописи была возвращена из Вены. Находилась ли она у Бобровского или в Супрасле? Долгое время эта часть рукописи вообще считалась утраченной. Позднее она оказалась в руках некоего помещика Стрельбицкого, который 16 листов рукописи продал А. Ф. Бычкову в Санкт-Петербурге. Сейчас эти 16 листов, или же 2 тетради, хранятся в Национальной библиотеке Российской Федерации. Остальные 19 тетрадей позже оказались в библиотеке Ординации Замойской в Варшаве, куда попала значимая часть прочего наследия М. К. Бобровского, купленная В. Трембицким. Данная часть кодекса в настоящий момент хранится в собрании Национальной библиотеки Польши.
Неизвестной остается личность того самого помещика Стрельбицкого. Это дало повод некоторым ученым отождествлять его с библиофилом В. Трембицким, чему противоречит, однако, тот факт, что А. Ф. Бычков лично знал Трембицкого[21].
Большинство исследователей склоняются к мысли о том, что вторая часть Супрасльского кодекса оставалась до самой смерти у М. К. Бобровского, но при этом остается под вопросом, в чьи руки она могла попасть в атмосфере неразберихи, наступившей после смерти ученого[22].
Труды Е. Копитара, в т. ч. связанные с Супрасльской рукописью, продолжил другой словенец – Франц Миклошич. Он использовал наработки своего предшественника, которыми он всецело обязан М. К. Бобровскому, при составлении своего фундаментального труда «Сравнительная грамматика славянских языков» (нем. Vergleichende Grammatik der slavischen Sprachen) в четырех томах. Супрасльскую рукопись автор относит к ценнейшим и важнейшим источникам для истории славянского языка[23]. Высокую оценку трудов Миклошича дает и П. О. Бобровский, отмечая при этом, что историческая часть этих трудов требует тщательной проверки[24].
Таким образом, главная заслуга М. К. Бобровского по отношению к Супрасльскому кодеку состоит именно в открытии и начале его изучения. Именно благодаря ему ученый мир узнал о существовании столь значимого памятника древней славянской письменности а также богатой православной богословско-литургической традиции ВКЛ. Именно отец Михаил положил начало исследованиям, которые продолжаются по сегодняшний день.
Отдельным остается вопрос об ответственности ученого за разделение единого кодекса и вывоз значимой его части заграницу. Здесь следует отметить то, что делалось это из благих побуждений, исходя из трудных условий, в которых оказался Бобровский. Не желая скрывать эту ценность, а наоборот издать ее (отец Михаил имел неудачный опыт с Далматской хроникой) и тем самым сделать доступной для максимально возможного количества исследователей. Находясь в глухой провинции, вдали от Вильно, Варшавы и Санкт-Петербурга, сделать это было невозможно. Предложение Е. Копитара, с которым протоиерей был лично знаком и явно был для него авторитетом (с учетом удачного опыта издания Glagolita Clozianus) явно было заманчивым. При этом он предпринимал меры, чтобы сохранить кодекс хотя-бы частично, что в итоге и удалось.
Данное открытие является судьбоносным не только с точки зрения истории славянского языка, но и точки зрения влияния Православия на культуру древнего ВКЛ, одним из центров которого был Супрасльский монастырь.
Источники и литература
- Бем, А. Историко-филологическое исследование о Супрасльской рукописи / А. Бем. – Воронеж : В типографии В. Гольдштейна, 1869. – 44 с.
- Бобровский, П. О. Судьба Супрасльской рукописи, открытой доктором богословия, магистром философии и филологии М. К. Бобровским: с приложением его автографа, образца собственноручного списка с Супрасльской рукописи и fac-simile подлинной рукописи: историко-библиографическое исследование / П. О. Бобровского. – Санкт-Петербург : Типография В. С. Балашева, 1887. – 76 с., [5] л. факсим.
- Кочубинский, А. А. О Супрасльской рукописи / А. А. Кочубинский. – Санкт-Петербург : Императорская Академия Наук, 1897. – 6 с.
- Andrzej (Borkowski), archimandryta. Wpływy Bizantyjsko-Bałkańskie na ziemiach Polskich na przykładzie Kodrksu Supraskiego // ELPIS. – 2013. – № 27 (40). – S. 63-68.
- Dobrowolski, R. Opat Supraski Leon Ludwig Jaworowski / R. Dobrowolski. – Supraśl : Collegium Suprasliense, 2003. – 333 s.
- Kaszlej, A. Dzieje kodeksu supraskiego / A. Kaszlej. – Supraśl : Współczesna Oficyna Supraska, 1997. – 64 s.
- МIiklosich, F. Lehre von der Coipgation im Altslovenischen / F. МIiklosich // Denkschriften der Keiserlichen Akademie der Wissenschaften. – Wien, 1850. – 596 s.
[1] Andrzej (Borkowski), archimandryta. Wpływy Bizantyjsko-Bałkańskie na ziemiach Polskich na przykładzie Kodeksu Supraskiego // ELPIS. – 2013. – № 27 (40). – S. 63.
[2] Бобровский, П. О. (1832—1905). Судьба Супрасльской рукописи, открытой доктором богословия, магистром философии и филологии М. К. Бобровским: с приложением его автографа, образца собственноручного списка с Супрасльской рукописи и fac-simile подлинной рукописи: историко-библиографическое исследование / П. О. Бобровского. – Санкт-Петербург : Типография В. С. Балашева, 1887. – C. 16-17.
[3] Бем, А. Историко-филологическое исследование о Супрасльской рукописи / А. Бем. – Воронеж : В типографии В. Гольдштейна, 1869. – С. 3.
[4] Бобровский, П. О. Судьба Супрасльской рукописи. С. 18.
[5] Кочубинский, А. А. О Супрасльской рукописи / А. А. Кочубинский. – Санкт-Петербург : Императорская Академия Наук, 1897. – С. 2.
[6] Бем, А. Историко-филологическое исследование о Супрасльской рукописи. С. 10.
[7] Бобровский, П. О. Судьба Супрасльской рукописи. С. 29.
[8] Kaszlej, A. Dzieje kodeksu supraskiego / A. Kaszlej. – Supraśl : Współczesna Oficyna Supraska, 1997. – S. 33.
[9] Бобровский, П. О. Судьба Супрасльской рукописи. С. 29.
[10] Там же
[11] Там же. С. 29-30.
[12] Там же. С. 30-31.
[13] Бобровский, П. О. Судьба Супрасльской рукописи. С. 31.
[14] Dobrowolski, R. Opat Supraski Leon Ludwig Jaworowski / R. Dobrowolski. – Supraśl : Collegium Suprasliense, 2003. – S. 329.
[15] Бобровский, П. О. Судьба Супрасльской рукописи. С. 34.
[16] Там же
[17] Там же
[18] Kaszlej, A. Dzieje kodeksu supraskiego. S. 35.
[19] Бобровский, П. О. Судьба Супрасльской рукописи. С. 34.
[20] Там же. С. 36.
[21] Kaszlej, A. Dzieje kodeksu supraskiego. S. 38.
[22] Ibid.
[23] Мiklosich, F. Lehre von der Coipgation im Altslovenischen / F. Мiklosich // Denkschriften der Keiserlichen Akademie der Wissenschaften. – Wien, 1850. – S. 167-206.
[24] Бобровский, П. О. Судьба Супрасльской рукописи. С. 40.
