Аннотация
Жертвой политического террора против полицейских чинов в белорусских губерниях во время польского восстания 1863 г. стали служащие уездной полиции, из которых подавляющее большинство были нижние чины. Вместе с тем до сих пор остается открытым вопрос о точной численности жертв террора повстанцев. Больше всего политический террор проявился в Ковенской губернии, а меньше всего – в Витебской и Могилевской, в которых не было зарегистрировано случаев политических убийств.
______________________________________________________________
Приказы повстанцев, сопровождавшиеся обещаниями лишить жизни не подчинявшихся их распоряжениям, не были пустыми угрозами. 12 июня 1863 г. повстанческая партия численностью в 30 человек, проходя через деревню Богдананцы, схватила «трех человек временнобязанных крестьян, исполнявших обязанность караульщиков» [4, л. 70]. Недалеко от деревни их «повесили на дереве, оставив записку, угрожающую смертью каждому, кто будет усердно служить русскому правительству» [4, л. 70]. Впрочем, достаточно было просто быть нижним чином сельской полиции, чтобы стать жертвой террора. Так, в ночь с 18 на 19 июня 1863 г. мятежники, окружив деревни Стравенчики и Кибучи, повесили «тамошних десятских Мартына Лукашевича и Ивана Будониса с женой» [4, л. 71]. 7-8 июля 1863 г. в Лидском уезде были обнаружены захороненные в лесу тела захваченных повстанцами десятского Г. Крещика и крестьянина Я. Курочки. Осмотр тел показал, что на них оказались «знаки от петель и самые петли» [4, л. 98].
Иногда служащим земской полиции помогал избежать встречи с повстанцами случай. Так, в м. Щучине отряд повстанцев 10 марта окружил квартиру станового, но последний «успел уйти» [4, л. 32]. Вместе с тем не всегда столкновение с повстанцами оборачивалось физической расправой над представителями полицейской власти. Так, 19 мая в м. Ширвинтах Виленского уезда «шайка мятежников, в 150 человек пеших и 30 конных, уничтожив дела местных станового пристава и судебного следователя, забрала их с собою в лес» [4, л. 57]. Вслед за ними повстанцы задержали врача, отдыхавшего в корчме помещика графа Чапского, пятисотского и отставного солдата-еврея. Все эти лица после того, как их продержали в лесу в течение 5 часов, «были ими освобождены» [4, л. 57]. 9 мая 1863 г. в Вилейском уезде в местечко Долгиново зашел повстанческий отряд численностью в 500 чел. Блокировав поселение пикетами, они зашли в становую квартиру и забрали «у пристава два пистолета», но уплатили за них «впрочем, 10 рублей» [4, л. 64]. После этого шайка «разломала в канцелярии государственные гербы, уничтожила бумаги, книги и все находившееся в канцелярии разбросала по полу» [4, л. 64]. При этом сам пристав не пострадал.
Деятельность уездной полиции во время восстания проходила в условиях террора против ее нижних полицейских служителей. В качестве примера рассмотрим несколько случаев, произошедших в пределах Трокского уезда Виленской губернии. Так, 31 марта 1863 г. повстанческий отряд численность в 250 чел. был преследуем и настигнут военными частями, потерпел поражение, но не был полностью уничтожен. На обратном пути сопровождавшие воинские части пятисотский Юхневич и десятский еврей Х. Кац были перехвачены повстанцами, в результате чего десятский Кац был «найден потом повешенным, с привязанною к груди его подписью на польском языке «участь московского шпиона» [4, л. 40–41]. 28 апреля 1863 г. перед рассветом «мятежники в числе 8 до 10 человек, вошли насильно в дом пятисотского Скерневича и увели его с собой, объявив его матери, что он будет жить только до 12 часов утра» [4, л. 48]. Угроза была реализована, что впоследствии подтвердили показания одного из членов шайки, сообщившего о том, что ключвойта Скерневича повесили в лесу 1 мая 1863 г. по приказу предводителя шайки Любича [2, с. 178]. 13 мая 1863 г. рядом с местечком Высокий Двор повстанческая партия прибыла на мызу помещика Милевского, забрав лошадей и еду, увела за собой силой в лес «тамошнего пятисотского рядового Миглина» [4, л. 57]. О судьбе пятисотского более не сообщалось. 6 мая повстанческой партией в дер Шиланах был схвачен попорцкий пятисотский отставной чиновник Велигоров и крестьянин деревни Ловмянцы Татронис. Мятежники «повесили их на одном дереве» [4, л. 61].
Подобная террористическая деятельность привела к парализации власти на местах. В донесении шефу жандармов В.А. Долгорукову от 23 апреля 1863 г. полковник И.Н. Скворцов отметил, что в Ковенской губернии повстанческие отряды «нападают на становые квартиры и сельские управления», а также «вешают и мучат полицейских служителей и доносчиков» [2, с. 187]. Так, предводители шайки «повесили уже двух пятисотских и, связав находящегося в Оникштах станового пристава, объявили жителям об уничтожении Ковенской губернии и об учреждении Ковенского польского воеводства» [2, с. 188]. В результате, по словам И.Н. Скворцова, сложилась ситуация, при которой «действия мятежников совершенно уронили законную власть. Исправники, становые приставы, судебные следователи и другие чиновники, не имея возможности выехать в уезды без военного отряда, лишились возможности исполнять свои обязанности» [2, с. 188]. В свою очередь «нижние же полицейские чины из опасения быть повешенными отказываются от службы правительству или, оставаясь на службе, исполняют распоряжения не своего начальства, а мятежников» [2, с. 188]. Следует отметить, что по Ковенской губернии повстанцам удалось достигнуть наибольших успехов в дезорганизации уездной полиции. По крайней мере, в донесении генерал-губернатору от 17 июля 1863 г. командующий войсками 2-го отдела генерал-лейтенант Е.И. Майдель отметил, что для окончательного подавления мятежа необходимо «стараться об утверждении в крае нашей власти, и восстановление становых квартир будет к тому первым шагом» [2, с. 212].
Следует отметить, что установка на террор против полиции со стороны повстанцев не прошла мимо местных властей и вызвала ответные меры. В частности, виленский генерал-губернатор В.И. Назимов распорядился о том, чтобы «в местностях, где мятежники расстреливают или вешают должностных лиц земской полиции, требовать от жителей выдачи не только участников или пособников злодейства, но и лиц знавших о том благовременно; если же жители не выдадут таковых людей и будут явно изобличены в укрывательстве их, то на всю деревню или местечко накладывать контрибуцию от 50 к. до 1 р. на каждого обывателя» [6, л. 120]. Показательно, что такая мера не вызвала одобрения министра внутренних дел П.А. Валуева. Его отрицательное отношение обусловливалось тем, что «наше законодательство не допускает денежного штрафа за потворство убийству, а указывает на иные карательные меры» [6, л. 123–124]. Министр внутренних дел предписывал в условиях военного положения «поступать с нарушителями общественного спокойствия по всей строгости полевых уголовных законов» [6, л. 124]. Появление подобных мер в ответ на террор стало попыткой местной администрации хоть как-то оградить чиновников от насилия и ответом на поступавшие от них обращения о помощи. В частности, в своей записке от 20 февраля 1863 г. россиенский исправник А. Семененко просил усилить средства земской полиции «для охраны чиновников, долженствующих действовать в стране, заявившей свою непокорность и находящейся накануне мятежа» [1, с. 292]. После того, как 2 апреля в Россиенском уезде лишили «жизни пристава 4 стана Постернакова, повешением на шоссейном шлагбауме» [5, л. 55], А. Семененко болезненно отреагировал на весть о гибели своего подчиненного, написав в рапорте от 7 апреля 1863 г. о том, что «постоянно делал представления по начальству, как о бессилии и беззащитности полицейского управления и чиновников» [1, с. 362]. Показательно, что недовольство министра внутренних дел не сказалось на последующей местной практике. В частности, в Инструкцию от 24 мая 1863 г. было внесено дополнение 17 июля 1863 г., согласно которому в случае насилия над «крестьянами или иным кем» предписывалось «облагать всю околицу военною контрибуцией, от 10 до 25 р. со двора, в пользу семейств, пострадавших от той шайки» [7, с. 125]. Так, после рапорта борисовского исправника об убийстве 19 сентября 1863 г. станового пристава А. Ляцкого временный военный губернатор Минской губернии генерал-лейтенант В.И. Заболоцкий 20 сентября 1863 г. приказал наложить на проживавшую в стане шляхту контрибуцию в размере от 15 до 25 руб. с каждого двора, представить сведения о размере земли в поместных имениях для последующего контрибуционного сбора, а проживавшую рядом с местом преступления шляхту рекомендовал выселить [3, с. 388].
Таким образом, основной жертвой повстанческого террора среди полицейских чинов стали служащие именно уездной полиции, причем ими преимущественно оказывались выборные от крестьян нижние чины десятские, сотские, а также пятисотские и тысячские, из классных чиновников – становые приставы. Повстанцами были казнены и убиты, по меньшей мере, 3 становых пристава, 8 тысячских, 8 пятисотских, 8 сотских и десятских. Максимальный размах террор против чинов полиции приобрел в Ковенской и Виленской губерниях, но, по всей видимости, не затронул Могилевскую и Витебскую губернии. К сожалению, до сих пор остается открытым вопрос о точном числе погибших от рук повстанцев в западных губерниях в силу несовершенного порядка сбора сведений, поступавших с мест. Эта особенность проявилась в таком источнике как ведомости о происшествиях по губерниям, которые дважды в месяц отсылались в Министерство внутренних дел и Третье отделение. Как представляется, решение вопроса о численности жертв террористической деятельности польских повстанцев лежит на пути обобщения и перепроверки информации из материалов официального делопроизводства. По крайней мере, это предположение косвенно подтверждается тем, что до сих пор исследователям приходится оперировать примерными данными о числе погибших при том, что в их распоряжении имеются точные данные о лицах, которые понесли наказание за участие в восстании. Следует согласиться с выводом А.Р. Дюкова о том, что террор со стороны повстанцев не являлся реакцией на репрессивные действия российских властей, но был идеологически обоснован как мера по дезорганизации местного российского управления и утверждения политической власти повстанческих структур и реализовывался практически с самого начала Январского восстания. В отдельных случаях повстанцам на некоторое время удавалось ликвидировать присутствие полиции в сельской местности. В особенности ярко это проявилось в Ковенской губернии. Вместе с тем нельзя утверждать, что во всех или большинстве случаев столкновение с повстанцами заканчивалось гибелью для чинов полиции. В большинстве случаев повстанцы ограничивались временным задержанием, словесными угрозами лишения жизни при отказе оставить службу, изъятием оружия и уничтожением символов власти, документации, личных вещей или нанесением служащим телесных повреждений.
Литература
- Архивные материалы Муравьевского музея, относящиеся к польскому восстанию 1863–1864 гг. в пределах Северо-Западного края : Ч. 1-2. Ч. 1 : Переписка по политическим делам гражданского управления с 1 января 1862 по май 1863 г. / Сост. А.И. Миловидов. – Вильна: 1913. – 464 с.
- Восстание в Литве и Белоруссии. 1863–1864 гг. : / [Предисл. Ю. Жюгжды и В. Неупокоева] ; [Ред. коллегия: В. Дьяков и др.]. – Москва; Wroclaw : Наука, 1965. – 586 с.
- Паўстанне 1863–1864 гадоў у Віцебскай, Магілёўскай і Мінскай губернях : Дакументы і матэрыялы Нацыянальнага гістарычнага архіва Беларусі / уклад. Дз. Ч. Матвейчык; рэдкал.: У.І. Адамушка [і інш.]. – Мінск : А. М. Вараксін, 2014. – 544 с.
- РГИА. Ф. 1286. Оп. 24. Д. 1018
- РГИА. Ф. 1286. Оп. 24. Д. 1056.
- РГИА. Ф. 908. Оп. 1. Д. 193.
- Сборник распоряжений графа Михаила Николаевича Муравьева по усмирению польского мятежа в северо-западных губерниях, 1863–1864 / составил Н. Цылов. – Вильна: Типография А. Киркора и бр. Роммов, 1866. – 383 с.
