Крестьянское малоземелье в белорусских губерниях: две стратегии решения проблемы

Аннотация

«Малоземелье» крестьян в белорусских губерниях не являлось основной причиной их низкого уровня жизни, поскольку в сравнении с площадью земельных владений крестьян в странах Западной Европы размер крестьянского землевладения в белорусских губерниях был выше. Проблема заключалась в низком уровне аграрных технологий и знаний, нерешенности правовых отношений в области владения и пользования землей, слабой доступности капитала. Столыпинские реформы искали решение проблемы именно на пути создания условий для закрепления прав собственности и поощрения хозяйственной инициативы, расширения доступа к кредиту, пропаганде аграрных знаний и новых методов ведения хозяйства. Это была реальная альтернатива простому земельному переделу, который, как оказалось, не устранил причину крестьянской бедности.      

______________________________________________________________

До сих пор вследствие советской историографической традиции одной из причин революции 1905–1907 гг. называется нерешенность аграрного вопроса в Российской империи, составной частью которого считается малоземелье. О нехватке крестьянских наделов активно писали еще в дореволюционной литературе и публицистике. Так, в книге М.Х. Петрулана «Сельская жизнь в прошлом и настоящем, в юридическом и общественно-культурном отношении», изданной в конце XIX века, в числе причин затрудняющих жизнь крестьян в белорусских губерниях называется «малоземелье, чем дольше, тем больше дающее себя чувствовать по мере роста населения и жизненных потребностей, личных и общественно-государственных, и исключающее у крестьян пока всякую возможность каких-либо затрат и улучшений в хозяйстве, в большинстве случаев едва дающем скромное пропитание семье и не всегда покрывающем даже текущие повинности» [1, с. 69–70]. Вместе с тем остается открытым вопрос, во-первых, о том, какой же размер земли сельскохозяйственного назначения следовало бы признать достаточным, чтобы перестать говорить о крестьянском малоземелье. Во-вторых, можно ли считать, что именно малоземелье является причиной бедности.  

Если обратиться к данным аграрной статистики, то окажется, что вопрос о обеспеченности землей и нарастании аграрного голода не так прост. В частности, в Гродненской губернии в среднем на один крестьянский двор приходилось в 1877 г. – 15 дес., в 1905 г. – 16,5 дес.; в Могилевской губернии в 1877 г. – 11,9 дес., в 1905 г. – 8,2 дес.; в Минской губернии это соотношение составило в 1877 г. – 17,2 дес., в 1905 г. – 9,1 дес. земли на двор; в Витебской губернии в 1877 г. – 13,8 дес., в 1905 г. – 11,5 дес. Наконец, в Виленской губернии на один среднестатистический крестьянский двор приходилось в 1877 г. – 16,3 дес., а в 1905 г. – 13,5 дес. земли. Действительно, в среднем по пяти губерниям за 28 лет крестьянское подворное землевладение сократилось приблизительно на 21 %.

Однако если обратиться к ситуации с распределением земельной собственности в некоторых западноевропейских странах, то окажется, что ограниченный размер крестьянских земельных владений в белорусских губерниях покажется относительным. Например, во Франции в 1908 г. 38 % всех сельских хозяйств имели в собственности менее 1 дес. земли, а 46 % всех сельских хозяйств имели от 1 до 10 дес. земли. Получается, что 84 % хозяев имели менее 10 гектар земельной собственности. Для сравнения отметим, что в Виленской губернии крестьянских дворов, располагавших наделом до 10 десятин, насчитывалось 34,6 %, в Гродненской губернии – 24,4 %, а в Витебской губернии – 50 %. Только в Минской и Могилевской губернии ситуация с размерами земельных площадей была похожа на положение французских аграриев. В Минской губернии тех, кто имел менее 10 дес. в подворном владении, оказалось 74,2 %, а в Могилевской губернии – 79,1 %.  В пределах Германской империи еще до начала XX века собственники из крестьян скорее всего позавидовали бы земельной площади крестьянских дворов в белорусских губерниях. Например, в 1888 г. в империи насчитывалось 3 млн. крестьянских хозяйств (60 % от всего числа), владевших участками размером менее 2 гектаров. На более чем 10 га. вели экономическую деятельность 13 % всех хозяйств. Наконец, в Италии в начале XX в. из 10 млн. крестьян 4,4 млн. (44 %) составляли батраки, т.е. те, кто вообще не имел никакой недвижимой земельной собственности и не пытался вести собственное хозяйство. В роли арендаторов и испольщиков выступили 3,2 млн. (32 %) итальянских крестьян. Только 1,8 млн. (18 %) относились к собственникам. На фоне такого положения в Западной Европе называть белорусских крестьян, в собственности которых находилось менее 15 гектар, «разоренными» [2, с. 22] можно лишь в полемическом преувеличении. В противном случае не объяснить строки из поэмы классика белорусской литературы Якуба Коласа «Новая земля» [3], написанной в 1923 году:   

Прад імі Случчына ляжала,

Старонка міла і багата.

Народ, відаць, жыў панавата,

Прынамсі, добра і заможна,

Па ўсім аб гэтым судзіць можна:

Па ветраках, такіх удумных,

І па абэржах гэтых, гумнах,

Па старасвецкіх азяродах,

Па гарбузах на агародах,

Па тытуню і па садочках,

Дзе хаты ніклі, бы ў вяночках.

А тыя ліпы ці таполі!

В этой связи не приходится удивляться тому, что темпы роста валовой сельскохозяйственной продукции в России за 1870–1913 гг. составили 2,24 %, что является самым высоким показателем среди европейских стран [4, p. 65]. Например, в сравнении с Россией темпы роста итальянской сельскохозяйственного производства уступали в 1,96 раз, французского – 3,6 раз, германского – в 1,4 раза.    

Получается, что проблема переживаемого крестьянами малоземелья или аграрного голода, т.е. снижения дохода вследствие относительного уменьшения площади землевладения, на самом деле заключалась не столько в физической нехватке земель сельскохозяйственного назначения, сколько в аграрных технологиях и уровне знаний, правах собственности и доступности кредита. В этом отдавали себе отчет специалисты по аграрной экономике и российское правительство, начиная в 1906 г. Столыпинскую реформу. Отрадно, что современные экономисты понимают, что столыпинские преобразования в белорусских губерниях были нацелены на подъем «агрикультуры, ускорение социального развития деревни, рост товарности крестьянских хозяйств. Поэтому она отвергала путь национализации и социализации земель, уравнительного распределения земли между всеми желающими ее получить» [5, с. 534].

Любопытно, что даже в оппозиционно настроенные круги, которые привыкли видеть политику правительства исключительно в черных тонах, проникала мысль о том, что корень крестьянской бедности заключался не в нехватке земли. Так, на страницах «Могилевской жизни» 3 августа 1917 г., т.е. уже после падения монархии, писалось, что «у нас, в России, крестьянин с наделом в 5-6 десятин считается малоземельным и действительно живет он кое-как, в общем бедно», однако «немецкий, французский, бельгийский крестьянин при том же количестве земли живет весьма «прилично», почти как «буржуй» [6, с. 2]. Оказывается, что урожайность с одной десятины в Германии 139 пудов, а вот «у нас, если крестьянская десятина дает в среднем 40-50 пудов, то говорят, что это уже хорошо» [6, с. 2]. Если же расширить крестьянский надел, то окажется, что «урожайность с десятины не только не поднимется, но еще понизится» [6, с. 2]. Причина заключалась в традиционных способах ведения хозяйства, которые исключали возможность эффективной экономической деятельности. Для повышения производительности труда и уровня жизни необходимы «труд, энергия, разум, знания и капитал» [6, с. 2].

Важно напомнить, что устранение малоземелья, связанного с увеличением численности сельского населения при консервации старых методов ведения хозяйства, в революционном движении предлагали решить с помощью конфискации частновладельческого помещичьего землевладения. Последующая практика революции 1917 г. показала, что уничтожение частной собственности на землю и земельный передел к ликвидации малоземелья не привели. В частности, в 1923 г. после окончательного завершения перераспределения помещичьего земельного фонда в пределах БССР (в тот период территориально совпадавшей с 6 уездами Минской губернии) средний размер надела вырос с 9,5 гектар на крестьянский двор до 11,2 десятин, т.е. вырос на 17,9 % [7, с. 145]. Очевидно, что раздел частной земельной собственности в результате революции совершенно не разрешил пресловутой проблемы малоземелья белорусского крестьянина. Если же принять во внимание целый спектр негативных последствий вызванных сломом аграрных отношений от ликвидации прав частной собственности на землю до падения урожайности (в начале 20-х гг. она сократилась на 20-25 % по сравнению с 1913 г.), то сложно считать популярную в оппозиционных кругах накануне революции идею ликвидации помещичьего землевладения и советскую экономическую политику эпохи революции решением аграрного вопроса, в том числе пресловутого крестьянского малоземелья.           

1. Петрулан, М. Х. Сельская жизнь в прошлом и настоящем, в юридическом и общественно-культурном отношении / [Соч.] М.Х. Петрулана. – Вильна : тип. И. Блюмовича, 1894. – 108 с.
2. Липинский Л.П. Столыпинская аграрная реформа в Белоруссии. Мн.: Изд-во БГУ, 1978. 224 с.
3. Якуб Колас Новая зямля Режим доступа: https://knihi.com/Jakub_Kolas/Novaja_ziamla.html#chapter26
4. The Cambridge Economic History of Modern Europe Volume 2 1870 to the Present edited by Stephen Broadberry Cambridge University Press. 2010. 468 p.
5. Гусаков В. Г. Вопросы рыночного развития АПК. Книга 1. Мн.: Издательский дом “Белорусская наука”, 2012. 690 с.
6. Страна наша велика и обильна // Могилевская жизнь. 1917. № 20. С. 1-2.
7. Гісторыя Беларусі У 6 т. – Т. 5. Беларусь у 1917 – 1945 гг. А.Вабішчэвіч [і інш.]; рэдкал. М. Касцюк (гал. рэдактар) і інш.. Мн. Экаперспектыва, 2006. 613 с.