Юридическая аннексия Западной Руси Польшей по Кревской унии, конечно, ещё не означала её автоматической реальной оккупации. Западнорусский народ составлял численно доминирующую демографическую и религиозно-культурную основу ВКЛ при политическом господстве литовской знати и после перехода последней в католицизм и польско-литовский шляхетский союз вполне способен был добиться политической и с ней религиозной независимости – особенно в случае тесного союза с восточнорусскими братьями набиравшего силу Великого княжества Московского. При этом даже до начала XVI века вся Западная Русь оставалась практически полностью православной (крайне редки были случаи перехода в католицизм даже знати, у которой тогда уже религиозный выбор соединялся с вопросом о правовых привилегиях и ущемлениях): даже в этнически смешанном Вильно православных храмов было в 2 раза больше, чем костёлов, а по численности православное население имело порядка пятикратного преобладания!
Поворотным пунктом в истории стала, однако, западнорусская национально-освободительная война 1432-1438 гг. (которую русофобская квазиисторическая «научная» мифология пытается представить гражданской междоусобицей), во время которой было создано первое в истории государство с официальным русским именем – Великое княжество Русское – как центр собирания всей Западной Руси для освобождения из-под польско-литовского и католического владычества. И в случае консолидации всей православной знати и ревностной проповеди западнорусского священства победу можно было достичь. Но именно тогда и начала раскрываться готовность части западнорусских элит (веками повторяющаяся на Руси до самых наших дней) приносить в жертву веру вместе с совестью, идеалами, честью, наследием предков, верностью народу и Отечеству своим постыдным личным корыстным интересам. Не миновало сие искушение и служителей Церкви.
После периода господства «мягкой» силы Римско-католического Костёла (прежде всего, через систему образования и подавление руками политической власти центров православного образования и политического сплочения), прихода ордена иезуитов на западнорусские земли и особенно после заключения Люблинской унии в 1569 году, завершившей период их польской оккупации, начался страшный период этноцида западнорусского народа (предков белорусов и малороссов, которые этой унией впервые и были разделены) в Речи Посполитой. И стержнем этого польского геноцида был именно религиозный этноцид, за которым тут же следовал и языковой, и культурный. На протяжении столетий белорусские (как и малороссийские) земли превратились в пространство самого жестокого и безжалостного, поистине антихристианского, угнетения – притом угнетения подавляющего большинства коренного народа с его исконной многовековой верой враждебным ему пришлым меньшинством – в лице католической шляхты и клира. Практически любое житие белорусского святого с той поры, например, подвиги преподобного Леонтия Виленского, а также сонма доселе непрославленных святых (в том числе по политическим причинам), – летопись западнорусской Голгофы.
Подспорьем этому угнетению было угнетение политико-правовое и экономическое: отношение к православному белорусу (а вскоре и вынужденно униатскому) было как к скоту, польские названия которого «bydło» и «psia krew» стали такими же нарицательными, как и свойство «honor szlachecki» для шляхетской элиты «христианского» государства. Что характерно, всякий православный западнорусский аристократ, который переходил в католицизм, тут же, в первом-втором поколении, ополячивался – и наоборот: от включения в польскую культуру к окатоличиванию. Эту трагедию ярко описал в труде «Фринос или Плач Восточной Церкви» архиепископ Мелетий Смотрицкий, который, однако, сам не устоял в искушениях и стал вероотступником. Но был и сонм исповедников, нередко целыми городами, население которых готово было принять и принимало мученичество за веру, – как в случае с религиозно-карательными акциями изувера Иосафата Кунцевича, почитаемого польским Костёлом за святого, или Януша Радзивилла, – становясь семенем будущего возрождения и подлинными героями белорусского народа (а не суррогатами в лице, как правило, их антагонистов).
Если к началу XVI века белорусский (северо-западнорусский) народ был примерно на 99% православным, – в течение 500 лет! – то ко времени освобождения западнорусских земель от польской оккупации Российской Империей в результате разделов Речи Посполитой в 1772-1795 гг., православные на Белой Руси составляли лишь около 5%. В том же Минске: если в начале XVI века в городе было 10 православных храмов и лишь 1 католический костёл, то к концу века XVIII картина перевернулась: на 10 костёлов – 1 православный храм. И, как не сложно догадаться, речь совсем не о том, что белорусский народ в это время массово открыл для себя «истинное величие» католической веры (и «ложность» веры преподобной Евфросинии Полоцкой и святителя Кирилла Туровского), проникся её «духом благочестия» и «высокого богословия», произошло одухотворение жизни людей! Всё ровно наоборот: речь вообще идёт об эпохе Нового Времени, когда и сама католическая религия терпела крах в секуляризирующейся Европе, а уж Речь Посполитая и её шляхетская элита откровенно нравственно разлагались, простой же народ попросту подвергался дикой эксплуатации без малейшей заботы о его просвещении, в связи с чем в забитом белорусском крестьянстве процветали тёмные языческие суеверия.
Нет, уничтожение Православия на белорусских землях шло исключительно мерами насилия со стороны польских оккупантов и их местных янычар-коллаборационистов. К религиозно-культурному уничтожению православной Западной Руси был подключён и проект массового заселения белорусских и малороссийских городов и городков (по-польски, – местечек) евреями-ашкеназами с Запада – в рамках иезуитской миграционной программы этнического замещения коренного православно-русского населения и борьбы с городскими западнорусскими братствами, которые с середины XVI в. представляли собою единственные, наряду с казаческой Запорожской Сечью, центры сопротивления инородческо-иноверческой оккупации и этноцида на Западной Руси – основы Древней Руси святого великого князя Владимира. В итоге, уже в XVIII веке (и в основном по начало века XX-го) в древнерусских городах Белой Руси и правобережной Малой Руси евреи-иудеи составляли от половины до 75% населения, ещё порядка 20-40% – поляки-католики и ополяченные мещане. Коренной православный народ на исконной родной земле едва достигал в городах и 5%, будучи также полностью лишён малейшего образования, высокой культуры и какого-либо участия во власти.
Что же сотворила на белорусских (и малороссийских) землях в религиозном плане Российская Империя? Может, устроила возмездие и обратный религиозный гнёт? Не только по праву сильного и победителя, но и по справедливости российский престол имел все основания попросту запретить католицизм на западнорусских землях (отменить отмену Православия предшествующих 250 лет) и изгнать с них всех несогласных. А после вхождения в состав Империи и части исконных польских земель после Венского конгресса – устроить и на них насаждение своей веры, зеркальное политике Кракова-Варшавы в 400-летний период с конца XIV в. по конец XVIII в.
Однако ничего подобного сделано не было и быть не могло. Подлинное, православное Христианство – религия истины и любви – не может быть насаждаемо и восстанавливаемо силой или обманом – то есть, двумя крылами «контрреформационного» иезуитского католицизма. К любви принудить невозможно, как и насильно втянуть в рай. Обманом в религию истины и правды вводить абсурдно. Истинное Христианство может только предлагаться к свободному выбору и притом преимущественно собственным примером, а сила может быть применяема – конечно, она может и должна быть применяема! – только там, где происходит силовое же или какое лукавое посягательство с противоположной стороны. Такие посягательства неизменно происходили со стороны польской шляхты и католического клира на протяжении всего XIX века (а подспудно – и весь век XX-й, перейдя в XXI-й), но даже таковые встречали со стороны российской власти предельно умеренную реакцию. И даже запредельно умеренную.
Здесь нужно отметить, что освобождённые западнорусские земли и народ встретили в лице Российской Империи не полноценную православную державу. Революционные реформы Петра I как раз нарушили правильное место в жизни человека и народа религии как таковой, а также и её истинного воплощения в Православии, в жизни русского государства и у немалой части российской знати. Не то что бы Церковь и православная вера изгонялись из жизни государства, но они были отодвинуты в них в тень, смещаясь в область внешних ритуалов и личной жизни. Государственное целеполагание и политика перестали выверяться богословием в свете христианской метафизики.
При этом как раз начала процветать политическая многоконфессиональность с принудительным ограничением вероучительных споров и выяснений истины. Если кто порой и подвергался гонению, так это ревнители Православия и старообрядцы. Были периоды и откровенного расцвета масонского гностицизма – прежде всего, в екатерининскую эпоху до отрезвляющей Французской революции, а также в александровскую эпоху (с её символом обер-прокурором Александром Голицыным), в которой отрезвить не смогло даже нашествие Наполеона, но только сугубый исповеднический подвиг архимандрита Фотия (Спасского), доселе не прославленного «благодарными преемниками». Неизбежно происходило и духовное разложение общества, состояние умов высшего сословия (перешедшее в устойчивое брожение), что и стало главной причиной общерусской катастрофы. Данный процесс глубоко описан святителем Серафимом (Соболевым) в труде «Русская идеология».
Ослабление христианской религиозности Российской Империи и её высшего сословия отразилось на провалах в её религиозной политике на западнорусских землях. Разумеется, речь идёт не об отказе от гонений, унижений и принуждений католиков или иудеев отрекаться от своей веры и переходить в Православие: такого ни за что не было бы и при сохранении допетровских порядков России. Имперские чиновники должны были просто оградить белорусов и малороссов от какого-либо притеснения и прозелитизма со стороны гораздо более сильных, после веков господства, польских католиков, а также обеспечить для архипастырей и ревностного священства и монашества возможность и поддержку, прежде всего, для религиозно-духовного просвещения местного народа (в том числе с воссоединением униатов с Церковью), а далее – и для ненасильственного просветительского воздействия на иноверцев, предоставляя им подлинную свободу религиозного выбора.
В конечном счёте, Империя православного русского народа к этому пришла – в лице самих императоров, а более всего, таких подвижников, как святитель Иосиф (Семашко) с пастырями-соратниками и генерал-губернатор Михаил Муравьёв-Виленский с единомышленниками. Но на пути к этому, да и впоследствии, было упущено много времени и возможностей, заложено много будущих бед – в частности, в виде почвы для хлопоманского национализма со скрытой польско-католической природой. И при этом, следует заметить, даже самые выдающиеся «реакционеры» – имперские охранители и подлинные возродители белорусского народа, западноруссисты, – никогда не ущемляли иноверцев и их религиозные права, воздавая злом за зло.
Поэтому, когда говорится о «традиционном для Беларуси межконфессиональном мире», то таковой можно признать только в первую половину истории Белой и Малой Руси (500 лет), и, уже с оговорками, в светлую эпоху Российской Империи. Остальная же история Западной Руси состояла из периодов религиозного противостояния – причём в виде гонений именно на исконную веру коренного западнорусского и далее белорусского народа. В частности, в составе II Речи Посполитой в 1921-1939 гг. (то есть, в современности), где православное белорусское население было подвержено нарастающему религиозно-национальному угнетению.
Продолжилось это противостояние и в СССР – вначале в виде лютых гонений на Христову Церковь со стороны адептов западной квазирелигии атеистического марксизма-ленинизма, а затем и в латентном виде противостояния патриотов и космополитов-интернационалистов, которые на закате СССР ожидаемо переоблачились в прозападных либералов и националистов. Притом если в Белоруссии во власти (и от Белоруссии в московском ЦК) традиционно преобладали именно патриоты-русофилы, фактические сторонники православной русской цивилизации, то в украинской части Западной Руси, как и в самой РСФСР, к сожалению, в это время всё более перевешивали их идейные или стихийные противники. «Творцы Перестройки» и уничтожения единого государства в лице Горбачева и его многонациональной команды во главе с западным агентом, масоном Яковлевым были уже воинственными ленинцами – западниками и сторонниками революционного разрушения остатков исторической Руси, сменившими удушение Православия наводнением СССР, начиная с Украины, всевозможными западными сектами, поощрением неоязычества и реабилитируемого бандеровского униатства.
После развала СССР это же самое религиозно-цивилизационное противостояние продолжилось. Причём либеральная доктрина «конфессионального равенства» и «многоконфессиональных наций» – как и прочие составляющие «левой» либерально-космополитической идеологии – неизменно использовались, используются и будут использоваться в этом противостоянии Западом извне и внутренними прозападными силами (вкупе в России и Белоруссии, как и доселе на Украине): не для достижения межконфессионального мира, а – под видом «миролюбия» и «всеобщей дружбы» – для ослабления духовных и всех прочих сил русского народа, его единства, и подготовки почвы для его захвата, порабощения и этноцида (вплоть до геноцида) со стороны зарубежных пассионарных религиозно-политических сил во главе с западными глобалистами.
