Friday, December 2, 2022

«СПАЛЕННЫЕ ХАТЫ И СОЖЖЁННЫЕ ДЕРЕВЬЯ…»

КАРПАТСКИЕ РУСИНЫ В РОМАНЕ ЯРОСЛАВА ГАШЕКА

«ПОХОЖДЕНИЯ БРАВОГО СОЛДАТА ШВЕЙКА»

Роман Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка» по праву считается визитной карточкой не только творчества этого писателя, но и всей чешской литературы ХХ в., а сам Ярослав Гашек наряду с Карелом Чапеком давно стал самым узнаваемым и популярным чешским писателем за пределами Чехии. Попытки утвердить на вершине чешского литературного Олимпа Милана Кундеру, в котором проницательная американская критика умудрилась обнаружить «блестящего модерниста», несущего в массы «глубокий пафос», и бархатно-революционного Вацлава Гавела, которому, по его собственному признанию, «нравится писать всякие красивые речи, в которых с безупречной логикой доказывается бессмыслица»[1] только способствуют популярности Гашека. Между тем в нынешней Чехии бравый солдат Швейк востребован в основном в утилитарно-прикладном качестве как расхожий чешский туристический бренд, призванный завлекать иностранных туристов в пражские пивные; более глубокое и адекватное современности осмысление и образа Швейка, и творчества Гашека в целом ещё ждёт своего часа. Примечательно, что в последние годы чешские литературоведы признают хроническую недооценку творчества Гашека в Чехии. Некоторые литературоведы при этом считают необходимым полную деидеологизацию творческого и жизненного пути Гашека, которого длительное время обвиняли в «измене» чехословацким легионерам в России, имея в виду его переход на сторону большевиков в ходе Гражданской войны и убеждённое русофильство[2].

Подобные мысли, в частности, высказывались чешскими литературоведами во время празднования 120-летнего юбилея Ярослава Гашека в 2003 году. Чешский режиссёр А. Кахлик с сожалением отмечал, что давно написанный сценарий фильма о Гашеке после «бархатной революции» 1989 г. в Чехословакии оказался невостребованным, поскольку потенциальные спонсоры, признавая высокое качество данного сценария, тем не менее не решаются снимать фильм «о большевистском комиссаре»[3]. Полноценная реабилитация Гашека, по мнению ряда чешских литературоведов, потребует серьёзной переоценки так называемой легионерской легенды и надлежащего увековечивания памяти о писателе. В эпоху глобализации и в непростых условиях современных вызовов знаменитый роман Гашека, по мнению некоторых критиков, приобретает дополнительный смысл в качестве указателя того, как можно «бороться с господством глупости и торжеством силы при помощи иронии и юмора… Швейковская ирония не случайно приводит в замешательство тех, кто увлёкся гонкой в заколдованном кругу безбрежного консюмеризма…»[4].

Наряду с многочисленными художественными достоинствами роман Я. Гашека «Похождения бравого солдата Швейка» имеет и колоссальную ценность в качестве оригинального исторического источника. Описываемые в романе события пропущены сквозь призму личного восприятии автора – не только современника и наблюдателя, но часто прямого участника данных событий, что в известной степени размывает границы между реалиями и художественным вымыслом. Известно, что в образе ироничного и склонного к розыгрышам вольноопределяющегося Марека Гашек в определённой мере изобразил самого себя. Роман в концентрированной форме доносит до читателей неповторимый колорит изображаемой эпохи, отражая состояние чешского общества в начале ХХ в., сложные межнациональные отношения в монархии Габсбургов и восприятие начавшейся Первой мировой войны многонациональным населением Австро-Венгрии. Роман Гашека содержит несколько коротких, но ярких и выразительных эпизодов, непосредственно касающихся положения карпатских русинов, которые в то время были подданными Австро-Венгрии, исчезнувшей с политической карты Европы после Первой мировой войны. Гашек отнюдь не случайно уделил внимание русинам — во-первых, сказался его интерес к славянским народам и стойкие русофильские настроения; во-вторых, во время своих странствий по Венгрии и Галиции он сталкивался с местными русинами и уже имел о них определённые представления.

Краткое, но сочное и ёмкое упоминание о трагической судьбе Галиции и её русинского населения содержится в описании кабинета австрийского военного следователя Берниса, на допрос к которому бравый солдат Швейк угодил сразу после начала войны. «Нельзя сказать, чтобы обстановка здесь производила очень приятное впечатление, особенно фотографии различных экзекуций, произведённых армией в Галиции и Сербии, — с грустной иронией замечает Гашек. — Это были художественные фотографии спалённых хат и сожжённых деревьев, ветви которых прогнулись под тяжестью повешенных…»[5]. С нарастающим сарказмом Гашек продолжает: «Особенно хороша была фотография из Сербии, изображавшая повешенную семью: маленький мальчик, отец и мать. Двое вооружённых солдат охраняют дерево, на котором висит несколько человек, а на переднем плане с видом победителя стоит офицер, курящий сигарету…»[6].

В романе Гашека показано, что жестокость к местному населению оккупированных территорий и звериные инстинкты среди солдат австро-венгерской армии всячески поощрялись командованием. Так, старый сапёр Водичка рассказывал Швейку, что во время пребывания его подразделения в оккупированной Сербии австрийским солдатам, соглашавшимся выступать в роли палача по отношению к мирному сербскому населению, командование выдавало дополнительные порции сигарет. По словам сапёра Водички, изобличённый чешскими солдатами его подразделения такой добровольный палач и любитель сигарет был казнён ими в результате скорого и сурового солдатского самосуда… Несколько словесных штрихов, сделанных рукой мастера, рисуют яркую и трагическую картину австрийских военных зверств над мирным населением Сербии и Галиции, напоминающих военные преступления немецких нацистов.

Примечательно, что примерно в это же время, в начале сентября 1914 г. по решению австрийских властей был создан печально известный концлагерь Талергоф, предназначенный для тех русинов Австро-Венгрии, которые исповедовали общерусские идеи и цивилизационное единство с Россией. Жертвами Талергофа стали тысячи галицких русинов, брошенных в концлагерь только за то, что они придерживались русофильских взглядов. С прибытием воинского подразделения Швейка в Угорскую Русь, являвшуюся в то время частью Венгрии, чешские солдаты окунулись в прифронтовую атмосферу, став свидетелями тяжёлого положения местного русинского населения. По словам Гашека, «отчётливо были видны следы боёв… Там и сям виднелись сожжённые крестьянские усадьбы. Тут солдаты своими глазами увидели, как жестоко после ухода русских обращаются власти с местным населением, которому русские были близки по языку и религии»[7].

Выразительный эпизод, непосредственным свидетелем которого, судя по всему, был сам Гашек, также имел место на территории Угорской Руси. «На перроне, окружённая венгерскими жандармами, стояла группа арестованных русинов. Среди них было несколько православных священников, учителей и крестьян, — размеренно повествует Гашек. — Руки им связали за спиной верёвками, а сами они были попарно привязаны друг к другу. У большинства носы были разбиты, а на головах вздулись шишки. Поодаль забавлялся венгерский жандарм. Он привязал к левой ноге православного священника верёвку, другой конец которой держал в руке и, угрожая прикладом, заставлял несчастного танцевать чардаш. Жандарм время от времени дёргал за веревку и священник падал. Так как руки у него были связаны за спиной, он не мог встать и делал отчаянные попытки перевернуться на спину, чтобы таким образом подняться. Жандарм хохотал от души, до слёз…»[8].

Чешские офицеры, впрочем, не были склонны разделить веселье венгерского жандарма. По словам Гашека, «этот эпизод стал поводом для крупного разговора в штабном вагоне, и большинство офицеров осудило такую жестокость».[9] Конец забавам венгерского жандарма положил местный жандармский полковник, который, как поясняет наивным читателям Гашек, руководствовался при этом отнюдь не соображениями гуманизма, поскольку его приказ «отвести арестованных за вокзал, в пустой сарай» был продиктован желанием того, «чтобы никто не видел, как их избивают»[10].

Русины часто становились жертвами и в ходе вполне будничных бытовых контактов с австро-венгерскими военнослужащими. Об этом свидетельствует изображённая Гашеком живописная сцена реквизиции свиней у крестьянина-русина, который вместо обещанной платы получил от австрийского солдата удар прикладом[11]. Имеются в романе и общие зарисовки с натуры, свидетельствующие о тех колоссальных опустошениях, которым подверглась многострадальная Угорская Русь и её население в ходе военных действий. «Вся Медзилаборецкая долина была разрыта и раскопана, как будто здесь работали армии гигантских кротов, — описывает Гашек состояние западных областей Угорской Руси, в настоящее время являющихся частью северо-восточной Словакии. — Шоссе за речкой было изрыто и разворочено, поля вдоль него истоптаны… В Медзилаборце поезд прошёл мимо разбитого, сожжённого вокзала, из закоптелых стен которого торчали искорёженные балки…»[12]. Наблюдательное око автора «Похождений бравого солдата Швейка» заметило, а его острое перо в художественной форме отразило страдания русинского населения Австро-Венгрии во время Первой мировой войны. Тем самым роман Гашека стал одним из немногих произведений мировой литературы, где не только затронута до сих пор замалчиваемая проблема австро-венгерских репрессий против мирного русинского населения, но и выражено сочувствие этим многочисленным, но пока, увы, малоизвестным жертвам «Великой войны».

Русинские сюжеты и зарисовки с натуры, содержащиеся в романе Гашека, можно считать художественными иллюстрациями к имеющимся документальным свидетельствам о трагической участи карпатских русинов во время Первой мировой войны. Так, в «Меморандуме Русского Конгресса в Америке», созванного «Союзом освобождения Прикарпатской Руси» 13 июля 1917 г. в Нью-Йорке, говорилось, что «как только Австро-Венгрия объявила войну России, более 30.000 русских людей — австрийских подданных в Галичине, Буковине и Угорской Руси были арестованы, избиты австрийскими жандармами, полицией и войском, подвержены неописуемым мучениям и заключены в неподдающиеся, по своему ужасу, описанию, концентрационные лагеря… В одном лишь Талергофе, в продолжение нескольких недель, их умерло 1.500 человек от побоев, болезней и голода… Над мирным русским населением в Прикарпатской Руси… немцы и мадьяры издевались таким нечеловеческим образом и сделали над ним столько насилий и зверств, что они ни в чём не уступают зверствам турок в Армении… Лишь за первые девять месяцев войны немцы и мадьяры расстреляли и повесили в Галичине, Буковине и Угорской Руси 20.000 людей. Сколько русского народа перевешали они во время своего наступления в 1915 г. и в продолжение 1916 и 1917 годов — не поддаётся никакому исчислению…»[13].

Наблюдения Гашека позднее подтверждались и теми представителями Чехословакии, которые специально изучали положение русинов во время войны. Известный чехословацкий литератор и публицист А. Гартл в 1925 г. писал в авторитетном пражском славистическом журнале «Словански пршеглед», что Первая мировая война стала одной из самых трагических страниц в истории Угорской Руси. По словам Гартла, «полумиллиону угорских русинов был вынесен смертный приговор… Война обрушила на отсталый и обнищавший народ новые страдания. Начались преследования, поскольку мадьяры при приближении русских войск всюду видели панславизм. Русинское духовенство было под наблюдением полиции; в самом начале войны в двух русинских епархиях было арестовано более 100 священников, половина из них была до конца войны интернирована в разных областях южной Венгрии…»[14].

После Первой мировой войны, после вхождения Подкарпатской Руси в состав Чехословакии широко распространённые симпатии и сочувствие чехословацкой общественности к трагической судьбе русинов выразились в том, что чехословацкие власти, преследуя собственные цели в Подкарпатской Руси, тем не менее, в меру возможностей стремились улучшить положение местного русинского населения. В наибольшей степени это нашло своё выражение в культурной и образовательной сфере.

Роман Ярослава Гашека недвусмысленно свидетельствует о том, что в свете совершённых Австро-Венгрией многочисленных военных преступлений против мирного русинского и сербского населения расхожий имидж Дунайской монархии как толерантного и цивилизованного европейского государства с венской оперой и вальсами Штрауса в качестве визитной карточки не вполне соответствует историческим реалиям и нуждается в существенной корректировке.

Литература

Гавел В. Трудно сосредоточиться. Москва, 1990.

Гашек Я. Похождения бравого солдата Швейка. М., 1994.

Меморандум Русского Конгресса в Америке, созванного «Союзом освобождения Прикарпатской Руси» // Bratislava. Časopis učené společnosti Šafařikovy. Ročník V. Číslo 3. 1931.

Hartl A. Podkarpatští Rusíni za války a za převratu // Slovanský přehled. 1925. Ročník XVII. Číslo 1.

Kachlík A. Zradil Hašek legie? // Hašek a Švejk. Humor tisíciletí. Lipnice, 2003.

Pytlík R. Haškova ironie dějin// Hašek a Švejk. Humor tisíciletí. Lipnice, 2003.


[1] Гавел В. Трудно сосредоточиться. Москва, 1990. С. 12.

[2] Kachlík A. Zradil Hašek legie? // Hašek a Švejk. Humor tisíciletí. Lipnice, 2003. S. 83.

[3] Ibidem. S. 80.

[4] Pytlík R. Haškova ironie dějin// Hašek a Švejk. Humor tisíciletí. Lipnice, 2003. S. 14.

[5] Гашек Я. Похождения бравого солдата Швейка. М., 1994. С. 80.

[6] Там же.

[7] Там же. С. 482.

[8] Там же. С. 483.

[9] Там же.

[10] Там же.

[11] Там же. С. 503.

[12] Там же. С. 500.

[13] Меморандум Русского Конгресса в Америке, созванного «Союзом освобождения Прикарпатской Руси» // Bratislava. Časopis učené společnosti Šafařikovy. Ročník V. Číslo 3. 1931. S. 515-516.

[14] Hartl A. Podkarpatští Rusíni za války a za převratu // Slovanský přehled. 1925. Ročník XVII. Číslo 1. S. 55.

Кирилл ШЕВЧЕНКО
Кирилл ШЕВЧЕНКО
Кирилл Владимирович Шевченко - доктор исторических наук, профессор Филиала РГСУ в Минске.

последние публикации